«Идет война народная, священная война!»
Не надо, сказала Туся. Больше не надо.
Михаил Васильевич захлопнул крышку пианино.
Все. Больше ничего не будет.
Туся подошла к окну, смотрела на Патриаршие пруды, на деревья, которые метались в разные стороны, как бы гонимые ветром.
Сережкин дом стоял окнами к Патриаршим прудам.
Кажется, ничего не изменилось с той поры, просто нет Сережки, или, может быть, он появится сейчас? Вот сейчас, именно сейчас откроет дверь, войдет в комнату.
А, вы здесь, скажет
Здесь все, как было при нем. На подоконнике колючие злые кактусы, Сережка называл их «бульдоги», и столетник в глиняном оранжевом горшке, тот же старенький патефон с отбитой ручкой и полка с любимыми книгами Майн Рид, Александр Грин, Лондон, Лермонтов.
На полке стоят вылепленные Сережкой из пластилина львы, крокодилы, носороги.
Один из носорогов, по правде говоря, скорее похож на мордастую лошадь, а царь зверей с завитой, как ассирийская борода, гривой просто-напросто стилизованная кошка, но как же, наверное, попыхтел Сережка над ними!
Жаль, нигде ни одной его фотографии. Он терпеть не мог сниматься.
Туся любила приходить в этом дом. Здесь был тот теплый, живой островок, к которому всегда можно пристать. Здесь она снова ощущала себя совсем молодой, словно разом, в один миг, окуналась в прошлое.
Асмик призналась как-то:
Прихожу туда, и мне опять четырнадцать
Здесь жил человек, который их всех называл по именам, помнил, какими они были в детстве, и сердился, когда, по его мнению, они этого заслуживали.
Он мог сказать Тусе с прямотой близкого друга, чьи слова не ранят:
Почему ты не думаешь о том, как устроить свою жизнь? Спохватишься поздно будет.
Он ругательски ругал Фенечку с Витей за бесхозяйственный быт. И Асмик попадало от него за то, что забросила диссертацию и взяла на себя непосильную нагрузку в больнице и в поликлинике, даже за то, что толстеет не по дням, а по часам.
Он словно был их общий отец, потому что ни у кого из них отца не было.
С ним охотно делились, и он слушал и давал советы. Советы эти часто пропадали впустую, но он тешил себя надеждой: когда-нибудь ребята образумятся и будут поступать так, как он им советует.
Им суждено было в его глазах навсегда оставаться молодыми, а следовательно, неразумными, им необходимы его опека и присмотр.
Разошлись поздно вечером. Михаил Васильевич вышел вместе с ними проводить
Было холодно, но сухо, в небе стояла желтоватая, зыбкая луна, быстрые облака то скрывали, то снова ее открывали.
Фенечка побежала вперед, подняла руку. Такси с зеленым огоньком на ветровом стекле, визжа тормозами, остановилось возле тротуара.
Мы с Витькой во всем схожи, торопливо проговорила Фенечка. Только одна разница: я ловлю машины на улице, а он торчит в очереди на стоянке.
Помахала рукой и быстро залезла в машину. Вслед за ней влез Витя.
Да, задумчиво произнес Михаил Васильевич. Печально не то, что мы стареем, а то, что уходит молодость
Он был склонен к философским обобщениям.
Туся шла, опустив руки в карманы. В призрачном свете уличных фонарей лицо ее казалось очень бледным, даже болезненным.
Он был склонен к философским обобщениям.
Туся шла, опустив руки в карманы. В призрачном свете уличных фонарей лицо ее казалось очень бледным, даже болезненным.
Я вам не говорила раньше, начала она. А теперь хочу сказать.
Про что? спросил он.
Летом я встретила Ярослава. Совершенно случайно.
И что же?
Ничего, сказала Туся. Ровным счетом. Ни он мне не нужен, ни я ему.
Так больше и не встретились?
Нет. Он позвонил как-то, сказал, что уезжает на курорт, а потом в длительную командировку, приедет позвонит. И не позвонил. И не надо.
Несколько шагов они шли молча.
Ты знаешь о том, что Сережка любил тебя? спросил Михаил Васильевич.
Знаю, ответила Туся.
Он взял ее под руку, стараясь идти в такт ее шагам.
Она была ему близкой, почти как дочь. Он знал ее с детства, видел чуть ли не каждый день в своем доме.
Она росла на его глазах и любила другого, не его сына, а ему хотелось, чтобы они были вместе в будущем, она и Сережка. Не вышло
Идите домой, сказала Туся. Уже поздно, и снова дождь
Поцеловала его холодную щеку. Быстро пошла вперед, потом обернулась.
Но его уже не было видно.
А дождь накрапывал все сильнее, все чаще. Широкая, блестящая от дождя мостовая казалась рекой, черной, глубокой рекой. В ней отражался вертикальный тающий свет фонарей, и машины проносились одна за другой, раздавливая, стирая эти неяркие столбы света, а они упрямо возникали снова.
На углу стояли два автомата с газированной водой аккуратные игрушечные домики, одинаково окрашенные в малиновый цвет. А дальше широкий деревянный забор огораживал площадку, над которой возвышалась длиннющая шея подъемного крана. Когда-нибудь, может быть даже скоро, здесь построят дом или несколько домов. И посадят деревья, и они будут шелестеть листьями, матовыми от фонарей.
Вот так было до нее, подумала вдруг Туся, так будет и после, потом, когда ее не станет. И над Ленинградским проспектом, как и обычно, будет плыть сладкий конфетный запах с фабрики «Большевик», а на улице Горького появится еще один переход, и в Измайловском лесу зимой разбегутся лыжники в разные стороны. И весной дождь упадет на деревья, и мостовая разольется, как река, и новый дом начнет расти день ото дня, и поднимется всеми своими этажами, и распахнет окна, и за каждым окном свое, то, что она никогда не узнает.