Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Вы здешний?
Тутошний.
Чей же это?
Коршунов.
А звать вас как?
Митрием.
Она внимательно осмотрела розовую чешую ногтей, быстрым движением подобрала ноги.
Кто из вас рыбу ловит?
Григорий, друзьяк мой.
А вы рыбалите?
Рыбалю и я, коль охота набредет.
Удочками?
И удочками рыбалим, по-нашему притугами.
Мне бы тоже хотелось порыбалить, сказала она, помолчав.
Что ж, поедем, коль охота есть.
Как бы это устроить? Нет, серьезно?
Вставать надо дюже рано.
Я встану, только разбудить меня надо.
Разбудить можно А отец?
Что отец? Митька засмеялся.
Как бы за вора не почел Собаками ишо притравит.
Глупости! Я сплю одна в угловой комнате. Вот это окно. Она указала пальцем. Если придете за мной постучите мне в окошко, и я встану.
В кухне дробились голоса: робкий Григория, и густой, мазутный кухарки.
В кухне дробились голоса: робкий Григория, и густой, мазутный кухарки.
Митька, перебирая тусклое серебро казачьего пояска, молчал.
Женаты вы? спросила девушка, тепля затаенную улыбку.
А что?
Так просто, интересно.
Нет, холостой.
Митька внезапно покраснел, а она, играя улыбкой и веточкой осыпавшейся на пол тепличной клубники, спрашивала:
Что же, Митя, девушки вас любят?
Какие любят, а какие и нет.
Ска-жи-те А отчего это у вас глаза как у кота?
У кота? вконец терялся Митька.
Вот именно, кошачьи.
Это от матери, должно Я тут ни при чем.
А почему же, Митя, вас не женят?
Митька оправился от минутного смущения и, чувствуя в словах ее неуловимую насмешку, замерцал желтизною глаз.
Женилка не выросла.
Она изумленно взметнула брови, вспыхнула и встала.
С улицы по крыльцу шаги.
Ее коротенькая, таящая смех улыбка жиганула Митьку крапивой. Сам хозяин, Сергей Платонович Мохов, мягко шаркая шевровыми просторными ботинками, с достоинством пронес мимо посторонившегося Митьки свое полнеющее тело.
Ко мне? спросил, пройдя, не поворачивая головы.
Это, папа, рыбу принесли.
Вышел с порожними руками Григорий.
III
Григорий пришел с игрищ после первых кочетов. Из сенцев пахнуло на него запахом перекисших хмелин и пряной сухменью богородицыной травки.
На цыпочках прошел в горницу, разделся, бережно повесил праздничные, с лампасами, шаровары, перекрестился, лег. На полу перерезанная крестом оконного переплета золотая дрема лунного света. В углу под расшитыми полотенцами тусклый глянец серебрёных икон, над кроватью на подвеске тягучий гуд потревоженных мух.
Задремал было, но в кухне заплакал братнин ребенок.
Немазаной арбой заскрипела люлька. Дарья сонным голосом бормотнула:
Цыц ты, поганое дите! Ни сну тебе, ни покою, запела тихонько:
Колода-дуда,
Иде ж ты была?
Коней стерегла.
Чего выстерегла?
Коня с седлом,
С золотым махром
Григорий, засыпая под мерный баюкающий скрип, вспомнил: «А ить завтра Петру в лагеря выходить. Останется Дашка с дитем Косить, должно, без него будем».
Зарылся головой в горячую подушку, в уши назойливо сочится:
А иде ж твой конь?
За воротами стоит.
А иде ж ворота?
Вода унесла.
Встряхнуло Григория заливистое конское ржанье. По голосу угадал Петрова строевого коня.
Обессилевшими со сна пальцами долго застегивал рубаху, опять почти уснул под текучую зыбь песни:
А иде ж гуси?
В камыш ушли.
А иде ж камыш?
Девки выжали.
А иде ж девки?
Девки замуж ушли.
А иде ж казаки?
На войну пошли
Разбитый сном, добрался Григорий до конюшни, вывел коня на проулок. Щекотнула лицо налетевшая паутина, и неожиданно пропал сон.
По Дону наискось волнистый, никем не езженный лунный шлях. Над Доном туман, а вверху звездное просо. Конь позади сторожко переставляет ноги. К воде спуск дурной. На той стороне утиный кряк, возле берега в тине взвернул и бухнул по воде омахом охотящийся на мелочь сом.
Григорий долго стоял у воды. Прелью сырой и пресной дышал берег. С конских губ ронялась дробная капель. На сердце у Григория сладостная пустота. Хорошо и бездумно. Возвращаясь, глянул на восход, там уже рассосалась синяя полутьма.
Возле конюшни столкнулся с матерью.
Это ты, Гришка?
А то кто ж.
Коня поил?
Поил, нехотя отвечает Григорий.
Откинувшись назад, несет мать в завеске на затоп кизяки, шаркает старчески дряблыми босыми ногами.
Сходил бы Астаховых побудил. Степан с нашим Петром собирался ехать.
Прохлада вкладывает в Григория тугую дрожащую пружину. Тело в колючих мурашках. Через три порожка взбегает к Астаховым на гулкое крыльцо. Дверь не заперта. В кухне на разостланной полсти спит Степан, под мышкой у него голова жены.
В поредевшей темноте Григорий видит взбитую выше колен Аксиньину рубаху, березово-белые, бесстыдно раскинутые ноги. Он секунду смотрит, чувствуя, как сохнет во рту и в чугунном звоне пухнет голова.
Воровато повел глазами. Зачужавшим голосом хрипло:
Эй, кто тут есть? Вставайте!
Аксинья всхлипнула со сна.
Ой, кто такое? Ктой-то? Суетливо зашарила, забилась в ногах голая ее рука, натягивая рубаху. Осталось на подушке пятнышко уроненной во сне слюны; крепок зоревой бабий сон.
Это я. Мать послала побудить вас
Мы зараз Тут у нас не влезешь От блох на полу спим. Степан, вставай, слышишь?
По голосу Григорий догадывается, что ей неловко, и спешит уйти.
Из хутора в майские лагеря уходило человек тридцать казаков. Место сбора плац. Часам к семи к плацу потянулись повозки с брезентовыми будками, пешие и конные казаки в майских парусиновых рубахах, в снаряжении.