Всего за 149 руб. Купить полную версию
Через день я спросил воспитателя, далеко ли он продвинулся в поиске ответа. Посмотрел снисходительно. «Зайдите к отцу». Хорошо, к отцу. Постучался в его комнату, где он писал книги и которую называл кабинетом. «Продвинулся?». «Нет». Отец сказал, что воспитатель уже нашел первую составляющую, но пока не смог дать правильный ответ. «Удивительный человек», и закрыл дверь перед моим носом.
Я никогда не понимал, почему отец так тепло относился к воспитателю и всегда восхищенно говорил о нем. Со мной он был сухим, не хвалил и уж точно не восхищался.
Инна снова вывалила буквы.
Зависть.
Я завидовал воспитателю.
Прошло два дня. Я сделал сотни запросов и совершил две большие прогулки по городу в надежде, что это наведет меня на какие-то мысли. Не навело. Вечером я зашел к отцу. «Он нашел вторую составляющую. Странно, что еще не дал ответ. Даже не предположил». Отец спросил, как продвигаются мои дела. «Никак. Ничего». Он спросил, что я предпринимаю. Услышал про прогулки по городу. «Удачи», сухо.
Когда я встретил воспитателя, он ухмыльнулся в два раза несноснее, чем обычно. «Мой юный друг, вероятно, вы уже отгадали загадку?». «Нет». «Какая тревожная оказия». Так и сказал, опять эта «оказия».
Сколько можно, Педди?
Он откинулся в кресле и стал разгадывать кроссворд в The New York Times, у нас хранились старые номера. Я взбесился, выхватил газету из его рук и разорвал на куски. «Инфант, что вы». Плюнул ему в лицо, у меня было много накопленной слюны. «Да что». Прыгнул на него и стал наносить удар за ударом.
Давай!
Инна вернула меня в машину. Нужно составить еще одно слово из предложенных букв.
Гнев.
Они уже тогда были.
Что?
Перепады, приступы гнева. Ты же знаешь, я не очень.
Что не очень?
Не очень нормальный, поэтому перепады.
Зашифровать слово в кроссворде The New York Times и отправить Педди новогодним подарком.
Мы доехали до дома.
Не хочу никуда отсюда.
Подожди еще.
Воспитатель сказал отцу правильный ответ на следующий день и не забыл упомянуть мою вчерашнюю выходку. Отец пригласил меня в кабинет. «Пожмите руки, вы ведь друзья и соперники». Ну что за формулировка, отец, ты же писатель? «Вы ведь друзья и соперники». Кто так пишет? Пафосный бред, банальность.
Я отказывался подавать руку, он заставил. «У нас есть победитель, думаю, теперь он может рассказать путь к разгадке».
Впоследствии отец давал нам новые загадки, я научился искать слова и через полгода был непобедим. Но тогда, в первый раз, у меня не было никаких шансов. Любопытство оказалось сильнее, чем ненависть к воспитателю, поэтому я внимательно выслушал его путь к разгадке.
Две улицы с четырьмя именами это линии Васильевского острова. Улиц две, названий четыре. Дома напротив друг друга имеют разные названия в адресе: вторая линия, дом двадцать один, третья линия, дом десять.
Тысячелетние гости, смотрящие друг на друга сфинксы, стоящие на Университетской набережной. Им три с половиной тысячи лет, они были в гробнице Аменхотепа III.
Что видно, если встать между сфинксов? Исаакиевский собор. «Возвышается библейский патриарх». Имя библейского патриарха Исаак.
Исаак ответ на загадку.
Давай еще.
Давай.
Она снова вывалила буквы.
Уныние.
Я проиграл воспитателю и впал в уныние. Мне было обидно, что он догадался, а я нет, что отец считает его удивительным человеком, а меня нет, что я на самом деле не такой уж удивительный, раз не смог даже на шаг приблизиться к отгадке. Я не хотел ни есть, ни пить, днями сидел в кресле и делал то, что раньше считал позорным занятием разгадывал кроссворды, к которым еще не успел прикоснуться воспитатель.
Тебе пора.
Нет, давай еще.
На.
Алчность.
Не надо историй.
Почему?
Хватит.
Я был алчным тысячу раз.
То, что ты вспомнил из детства не грехи. Ты же был ребенком.
Почему?
Хватит.
Я был алчным тысячу раз.
То, что ты вспомнил из детства не грехи. Ты же был ребенком.
Это просто пример. Гордыня? Тысяча раз. Зависть? Тысяча раз. Гнев? Тысяча это мало. Десять тысяч раз. Какая разница, ребенок или нет? У меня тысячи грехов.
Тебе пора, возвращайся домой.
Не хочу возвращаться. Не хочу писать никакие тексты, хочу остаться здесь, с тобой.
Твое время еще не пришло, ты не можешь быть со мной.
Давай еще.
Инна высыпала буквы.
Чревоугодие. Тысяча раз.
Тебе пора.
Еще.
Вот.
Похоть. Тысяча раз.
Здесь, в этом месте, в моей голове, тысячи тысяч грехов. Медленно ползут, согнувшись до земли под тяжестью камня, привязанного к шее. Одетые во власяницу, с зашитыми веками, сидят, прижавшись спиной к скале, плечами друг к другу. В дыму, от которого ничего не видно. Несутся в вечном непокое. Рыдают, лежа лицом к земле и не смея двинуться. Исхудавшие до костей, дважды мертвые на вид. В огне.
Достаточно, это может продолжаться вечно, я должен вернуться, хоть не хочу этого.
Грехи кончились. Ты все перечислил.
Это мое покаяние. Ты отпустишь?
Отпускаю.
Отпустишь меня?
Отпускаю.
Шестнадцатого апреля я вышел из машины и направился к парадной. Я не оборачивался. Инны больше не будет, я точно знаю. Мы больше не проедем с ней семь кругов. Мое возвращение завершено.
Я вернулся домой.