Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Опять на секунду все затихло. Мучительно хотелось спать. Но не успела и сомкнуть глаз, как снова ожила камера. Крысы лезли со всех сторон, не стесняясь моим присутствием, наглея все больше и больше. Они были здесь хозяевами.
В ужасе, не помня себя, я бросилась к двери, сотрясая ее в припадке безумия, и вдруг ясно представила себе, что заперта, заперта одна, в темноте с этими чудовищами. Волосы зашевелились на голове. Я вскочила на койку, встала на колени и стала биться головой об стену.
Удары были бесшумные, глухие. Но в самом движении было что-то успокоительное, и крысы не лезли на койку, и вдруг, может быть, потому, что я стояла на коленях, на кровати, как в далеком детстве, помимо воли стали выговариваться знакомые, чудесные слова. «Отче наш», и я стукнулась головой об стену, «иже еси на небесах», опять удар, «да святится» и когда кончила, начала снова.
Крысы дрались, бесчинствовали, нахальничали Я не обращала на них внимания: «И остави нам долги наши» Вероятно, я как-то заснула.
Просыпаясь, я с силой отшвырнула с груди что-то мягкое. Крыса ударилась об пол и побежала. Сквозь решетки матового окна чуть пробивался голубовато-серый свет наступающего утра».
И в этой вот непредсказуемости, в том, что не знаешь оставят крест нательный или же отнимут, дадут воды или нет, отправят крысам на съедение или не отправят состоял особенный, мистический кошмар этого места.
* * *
Трагизм положения заключенных Лубянки ощущался во всем. Та же Александра Львовна описывала, как в тюрьме возник пожар:
« Как будто гарью пахнет? доктор Петровская оторвалась от пасьянса и выглянула в окно. Ничего не видно.
Княжна вскочила на подоконник, на решетки. Окно было чуть-чуть приоткрыто настолько, насколько допускали решетки. Пригнувшись к правой стороне, можно было видеть часть двора и левое крыло тюрьмы.
Я вижу дым! Пожар, может быть!
Одна за другой, мы лазили на решетки, стараясь понять, что происходит. С каждой минутой дым становился гуще и чернее. Горел третий этаж левого крыла. До нас доносились крики, топот бегущих по коридору ног.
О, Боже мой! простонала докторша. Надо собирать вещи! Нас, наверное, возьмут, если загорится тюрьма, и она стала нервно сдергивать с койки постель и запихивать ее в корзину. Скорей! Скорей! За нами сейчас придут!
Дым становился гуще. В камере стало серо и душно.
Я не хочу сгореть живой! Ма foi, non! (Ей-богу, нет! АМ) кричала француженка, вытаскивая из-под койки чемодан и швыряя в него в полном беспорядке пудру, платья, косметику, грязное белье.
Зачем торопиться? Все равно они забудут про нас, красивая машинистка спокойно соскочила с решетки и не спеша стала укладываться.
Нет, что вы говорите! Не могут они нас забыть!
Где товарищи? Les camarades! кричала француженка, бросаясь к дверям. Sapristi! Allons donc! (Проклятье! Идемте! АМ) она стала с силой трясти дверь, oh, Моn Dieu! Товарищ, товарищ! Послушай!
Никого не было. Из камер стучали.
Закройте окно! Мы задохнемся! крикнула докторша.
Слышны были сигналы пожарных команд, рев автомобилей, крики. Весь этот шум, суета росли, преувеличивались в главах заключенных, принимая ужасающие размеры. Естественная потребность действия в минуту опасности была пресечена. Мы были заперты. То и дело вскакивали на решетки, сообщая друг другу то, что было видно: бегущие пожарные в золотых касках, красноармейцы, работа пожарных машин.
По-видимому, работали три команды. Дым стал реже. Часть пожарных уехала. Я заняла наблюдательный пост на окне и не слыхала, как красноармеец мне что-то кричал со двора. Он снова закричал. Очнувшись, я увидела направленное на меня дуло винтовки.
Слезь с окна, сволочь! орал он во все горло. Застрелю!»
По-видимому, работали три команды. Дым стал реже. Часть пожарных уехала. Я заняла наблюдательный пост на окне и не слыхала, как красноармеец мне что-то кричал со двора. Он снова закричал. Очнувшись, я увидела направленное на меня дуло винтовки.
Слезь с окна, сволочь! орал он во все горло. Застрелю!»
Оставили бы заключенных взаперти? Спасли? Выпустили нарочно в последний момент, чтоб усилить страдания?
Как знать.
К счастью, все обошлось, и пожар удалось потушить. Разве что в соседней камере скончался от разрыва сердца Осип Петрович Герасимов, бывший товарищ министра народного просвещения Временного правительства.
* * *
Конечно, комплекс на Лубянке вошел и в литературу, и в фольклор. Есенин писал в одном стихотворении:
Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники желтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь
Ах, сегодня так весело россам,
Самогонного спирта река.
Гармонист с провалившимся носом
Им про Волгу поет и Чека.
Во времена Есенина именно так и писали не «ЧК», а «Чека». Будто бы в виду имелась не организация и не комиссия, а некий зверь полумифический, страшный, беспощадный, но уже привычный, вполне свой. Волк. Вепрь. Чудо-юдо. Медведь-полоскун.
Очень страшно Чека. Между тем, про Чека интересно послушать.
Михаил Булгаков называл лубянский комплекс иносказательно «пустынное учреждение».