Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Услыхав это, Домбржицкий выскочил вперед:
Вера Владимировна, у меня карета, позвольте вас довезти. Не откажите мне, умоляю вас!
Вера, как ни была смела от своих двух бокалов, однако почувствовала что-то неладное, присмирела и взглянула на Шилаева. Тот сдвинул брови.
Прошу тебя, Домбржицкий, будь тактичнее. В карете с тобой Вера Владимировна не поедет. А вот неугодно ли, мы с m-lle Лебедевой уступим вам этого извозчика?
Он произнес все это очень громко и спокойно. Домбржицкий съежился и неловко стал подсаживать на извозчика смущенную до слез Веру. В карете поехала Анна Федоровна с Люсей; положили туда вещи.
Дорогой Вера почти не слушала Домбржицкого Ей было больно и грустно, веселость прошла без следа. Домбржицкий просил ее помнить, что он принадлежит ей навеки, и если когда-нибудь он ей понадобится, пусть она только слово скажет, одно слово
Вера повторяла рассеянно: «да, да» и думала о другом.
На вокзале, в суете и толкотне, Шилаев заметил стоявшего поодаль Будкина в его крылатке и быстро подошел к нему.
Отчего тебя не было на свадьбе? спросил он.
Будкин улыбнулся, причем на желто-бледных щеках его образовались складки и морщины.
Вот, пришел же проводить, сказал он.
Уезжаю, брат Пожелай мне удачи. Будкин взглянул на него искоса.
А ты смотри, Шилаев, ты себе потачку даешь Свернешься.
Увидишь, сказал Шилаев твердо. Эх, тебе бы ехать тоже, не торчать здесь! Такие, как ты, нужны.
Мое место здесь, угрюмо произнес Будкин. Пока не свезут, либо в больницу Николая, либо подальше, дела не покину.
Бессмысленная сила слышалась в его словах. Видно было, что он, точно, с места не сойдет, пока не оторвут его. Но и чуждая разуму эта сила внушала невольное уважение.
Веруня плакала, рыдала, целовалась почти без разбора, и уж поезд вышел из-под темного навеса, а она все не могла успокоиться, сидя на сереньком диванчике второго класса против Павла Павловича.
Вагон был почти пустой. Шилаев смотрел в окно, желая дать Вере успокоиться. Наконец, не слыша ее всхлипываний, он обернулся к ней с улыбкой:
Ну, что, довольно?
Довольно, ответила она, тоже улыбаясь сквозь слезы. Вы не сердитесь?
Как все молодые женщины, только что повенчанные и еще не близкие своим мужьям, она не могла заставить себя говорить ему «ты».
За что же, милушка?.. Надо только сдерживаться немного А то я могу подумать, что ты меня не любишь
Она подняла на него глаза, и в ее взгляде было столько преданности, что Шилаеву захотелось ее поцеловать. Но нельзя было: наискосок от них сидели старый военный и пожилая дама с собачкой.
Они принялись болтать вполголоса. Шилаев смеялся, глядя на Веру, которая совсем ожила. Когда стемнело и наступила ночь, Павел Павлович поднял спинку скамейки и предложил Вере лечь наверх. Сам он поместился внизу.
Поезд катился, погромыхивая с ровным стуком. Пожилая дама не могла заснуть и все охала. Не спалось и Павлу Павловичу, и Вере. Вера даже дыханье затаила, боясь пошевельнуться. И все прислушивалась, уснул ли Шилаев.
В Москву этот поезд приходил только в четыре часа пополудни, так что молодые пробыли в вагоне еще почти целый день.
Все время они говорили о пустяках: Шилаев почему-то не заговаривал с Верой ни об их будущей жизни, ни о том, о чем так часто рассуждал прежде, еще не будучи женихом. Веруне было немного обидно.
«Что это, думала она, он не хочет быть со мною серьезным. А ведь был же прежде, и говорил со мной, как с равной»
Ей о многом хотелось расспросить его, но она не умела начать. А Шилаев рассказывал Веруне о домашних, о хуторе и все с оттенком шутливости.
Что ж ты не спросишь меня, был ли я когда-нибудь влюблен? сказал он, усмехаясь.
Нечего и спрашивать, наверно были.
А представь себе, что нет! Ни одного разу, если не считать хочешь, я расскажу тебе мое единственное романтическое приключение? Садись сюда, со мной рядом, а то седой полковник на тебя заглядывается, и я ревную.
Веруня пересела на скамейку рядом, Павел Павлович обнял ее одной рукой. Поезд мчался среди желтых пустых полей (хлеб уже убрали). За Тверью станции не близко одна от другой.
Я сказал «единственное», но ведь ты понимаешь, и обманывать я тебя не хочу, что мое приключение «единственное» в таком как это?., высшем роде, в смысле духовных чувств Но ведь ты не воображаешь меня святым, надеюсь, нет?
Веруня вспыхнула и отрицательно покачала головой.
Ну, и прекрасно. Слушай. Это тем более интересно, что не длинно. Лет шесть тому назад, когда я поступил на первый курс даже еще не поступил, а должен был поступить осенью я отправился гостить в именье к одним знакомым недалеко от нас, под самым Харьковом. Туда съехалось много барышень, были и кавалеры. Я за всеми барышнями ухаживал, но нравилась мне не барышня, а девочка, тоже гостья. Ей было двенадцать-тринадцать лет, но на вид ей казалось гораздо больше. Гостила она одна, но я знал, что она всегда живет в Харькове с бабушкой, что других родных у нее нет и обе они, и внучка, и бабушка, очень богаты. Звали девочку Тоня. Сам не знаю почему, но нравилась она мне страшно.
Она была хорошенькая?
Очень. Смуглая, довольно полная, с черными, даже сине-черными волосами и продолговатыми глазами, тоже темными. Но, главное, нравилась мне ее смелость, просто невероятная, и еще что-то я тебе объяснить не могу, но, должно быть, то, что у нас с ней ни единой черты похожей не было, ни в наружности, ни в характере.