Оперный театр, за которым в сотне-другой метров находился дом, откуда могла, если понадобится, придти надежная поддержка. Не чета Усману.
Воплощенная доброта и надежность, я сел к нему в машину и увещевательно спросил:
- Ну, чего ты волнуешься, Усман?
- Кинут.
- Кто тебя кинет, а?
- Вы и кинете.
- Зови меня Ефимом.
- Ефим Павлович кинет, - вырвалось у него.
Я достал из кармана свернутые трубкой, напоминающие на ощупь германские марки казахстанские банкноты и положил ему на колени.
- Здесь десять тысяч тенге. От меня лично. Ты, я хочу сказать... такие люди, как ты, Усман, работу не теряют. Это работа может потерять их. Но такое тоже редко случается, если случается... Верно?
Лесть и лицемерное сочувствие человеку, мучимому страхом потерять работу, с намеком на его профессиональную значимость и перспективу остаться востребованным - опасная смесь. Отравит и проницательного.
Усман молчал и денег не брал. Но и не возвращал.
- На чем тебя взяли? - вальяжно, по-вертухайски спросил я.
- А то не знаете?
- Плели кое-что. Я от тебя услышать хочу. Врать ведь не станешь. Павлович считает, что ты такой...
- Он так считает?
- Ну да... Мало ли что бывает, если не по работе, - осторожно рискнул я.
Я не успел подметить, когда он спрятал деньги, - всматривался в его лицо, удивленный внезапной плаксивостью, обозначившейся в голосе.
Еще неизвестно, подумал я, кто тут кого дурит.
- Показали пачку фотографий... - пробормотал Усман. - Меня сняли в кемпинге, на озере... Меня самого чуть не вырвало. Действительно, это я был на снимках и занимался сексом в самых разных позах... Оральный и анальный секс, и самые невероятные половые акты с разными мужчинами.
То были не его слова. Он повторял чужие. Сам бы Усман сказал про это иначе.
- Ну и что? - сказал я равнодушно. - На таком теперь по службе не горят.
- И не погорю... Уже выгнали... У меня два брата в московской милиции работают, дома пятеро детей. Ефим Павлович сказал, что им не покажут. Не обо мне забота. Ему остальные на карточках изображенные важны... Остальные эти не важны мне. А важно то, что братьям или жене или детям все это покажут, конечно же, покажут, что бы там Ефим Павлович не плел, если в чем не потрафлю. И что будет? Да братья убьют меня. А не убьют, сам повешусь...
Я постарался зевнуть натуральнее.
- Павлович мой друг, - сказал я. - Не сделает он такого, я уверен... Ты же мне действительно правду рассказал, вижу, искренен со мной... Когда мое дело сладится в этих краях, иншалла, вернусь и попрошу Павловича уничтожить негативы. Сделаю...
Он вздохнул, может, и деланно. Действительно: кто здесь кого дурачит? Или это моя российская паранойя?
- Без команды на меня не выходи, нужно будет, я позвоню, - сказал я, открывая дверцу. - Теперь уезжай.
Когда габаритные огни "Жигулей" растворились в сероватой ночи, меня потянуло пройтись.
Из разговора я отметил для себя две вещи.
Первое. Выражения, которыми Усман обозначил свое участие в сходке голубых, заимствованы. Это протокольный, скажем так, язык. Этим языком с ним разговаривали те, кто предъявлял ему снимки. Кроме того, фотографирование оргий - операция не из дешевых, да и кому нужна "компра" на уволенного со службы капитана милиции без будущего? Такого рода материал собирают на людей иного качества и полета. И с настоящим, которое становится обещающим будущим.
Второе. Выгнанного со службы мента не занесет в пансионат, где имеются условия для удовольствий, которым он предавался. Такое тоже слишком дорого для него. Его привезли, пригласили...
Следовательно: Усман, если его припугнуть, купить или в этом роде, может послужить зацепкой для выхода на "разных мужчин", с которыми он совершал "невероятные половые акты". На мужчин с деньгами и с настоящим, которое станет или уже становится многообещающим будущим. А пока Ефим Шлайн использует экс-капитана по мелочам.