Козлов Алексей Семенович - Наших дней дилижансы стр 5.

Жанна!
Клещи закованных в латы не женственных ног.
Зуб на десне  так на лошади дева, не выбить.
Не подражаем
ни меч и ни факел для временных женских обнов
Всех инкарнаций твоих и победных побывок.

Жанна!
Ржание долгой, как жизнь, бесконечной войны.
Ржавые пашни и стонущие горожане.
Жёны рожают
в проклятьях саксонских ублюдков, а Жаны у них
Горло в слезах полосуют, как булку, ножами.

Жанна!
Толпы блаженных, пророков бредут по земле,
Знать это хочет не знать и спивается в замках.
Подлый и жадный
дворец короля при безвольном совсем короле.
В хлебе печали  воды огорчения закись.

Жанна!
Конь твой и ты, золотые, в конце Риволи.
Снова бургундское Франции пьют парижане
Под баклажаны
и устрицы, выжав лимон и полив их шабли,
Режут не горла, а сдобную выпечку Жаны.

Жанна!
Душу твою позовут сотни войн на земле,
Божьей посланнице снова рядиться в мужское.
А прихожанам
к костру приходить и от зависти подлой шалеть
К мужеству женщины, зависть огнём успокоя.

Жанна!
Клещи закованных в латы не женственных ног.
Зуб на десне  так на лошади дева, не выбить.
Не подражаем
ни меч и ни факел для временных женских обнов
Всех инкарнаций твоих и победных побывок.

Всю ночь ты убивала боль,
Топила тех котят 
Едва рождённых (не тобой 
Хирургами) чертят.

Проснёшься а давно светло,
Как на твоих столах.
Так много боли родилось,
Пока ты всё спала,

И столько имплантаций бомб
Проведено земле,
Что больше шанс прикончить боль
В аду на вертеле.

Пока ты не проснулась, я
Газеты отложу.
Анестетический коньяк 
То в полдень абажур.

От новостей слегка  озноб,
В висках  удары в жесть.
Ко лбу приложишь губы, но
Там 36,6.

За урочищем, где тёмные овраги 
Как глубокие морщины на земле,
Где за речкою топорщатся без флагов
Сиротеющие древки тополей,

Где зарницы от салютов крепят веру
В то, что памятью не обойдён никто,
Восклицательными знаками по ветру
Чемерица подтверждает высотой 

Там по-братски обнимаются ребята
Безымянные в беззвёздности погон 
Похороненные наспех и когда-то
До победы с недовыплатой долгов.

Неполна недоповеданная повесть,
А героев всё труднее называть 
Обезличенных солдат, что, упокоясь,
Не хотят, чтобы над ними  трын-трава.

И когда-нибудь поднимутся неслышно
И пройдут в строях упрёком площадям,
Не щадя их  с триколорами на крышах,
Непарадным своим видом не щадя.

И представятся по званию и чину,
По тому, как называли мать с отцом,
Чтоб живущим устыдиться, вторя гимну,
Просветлев тогда заплаканным лицом.

Закат бордовым отсветом настенным
Пьянил вечерней истиной в вине,
И ветви дуба, превратившись в тени,
Сплетались и метались по стене

Словами пальцев в сурдопереводе
Переплетённых строчек за окном
О малости, отведенной в природе
Теням глухононемых говорунов.

Блаженны говорящие друг другу,
Блаженны понимающие слог,
Пусть путанный, как ветви или руки, 
Благословен, раз от него тепло.

Утихнет ветер, солнце в полнакала
Нырнёт в бокал, чтоб выпитым до дна
За горизонтом этого бокала
Теплить воспоминаниями нас.

Раскладывать пасьянсы  ремесло.
Разгадывать случайности  искусство.
Дабы другому где-то повезло,
Кому, упав с коня, разбиться вусмерть?

Всё то, что может жить и умирать,
К закону сохранения начальной
Удачи «жизнь» навязана игра
С законом сохранения печали.

Похоже, чтоб не кашлялось у нас
И чтоб газон был зелен и ухожен,
Другим его должна спалить война.
Как это всё на истину похоже!

В законе сохранения судьба 
Не больше, чем приход, расход и смета,
И всё, как на базаре  баш на баш,
Добро и зло  не больше, чем монеты.

Признателен игре, поняв закон.
А карты на столе лежат уже, и
Поставлю на беспроигрышный кон.
Мой ход. И я начну стихосложенье.

Пускай не рассчитаю высоту
И разобьюсь, бездарный и не первый,
Но перья разлетятся на версту
И кто-нибудь подхватит эти перья.

Раскашлялись вороны. Ранний грипп,
Малина с чаем.
А ветер небо стылое корит,
Разоблачая.

И режет глаз густая синева
К простынкам зимним,
Дневного света миллионы ватт 
К анестезии.

Как женственно курлычут журавли,
Природе вторя,
Которая любовь не утолит,
Зато накормит.

Но дом её  на снос. Пришёл черёд,
Желты обои.
И небо, прохудившись, протечёт
На нас с тобою.

Здесь немало отличий от прошлого и единиц
(Измерения роста и веса, карьеры, длины
И ступни, и ступени движения тела по жизни)
Очень много, пропорции старые искажены.

Здесь и времени счёт  до полудня и после  такой,
Что запутаться новоприбывшему очень легко,
А у даты в меню будет супом (на первое) месяц,
День рожденья (второе)  котлетой с горчинкой «Клико».

Здесь сюжетом для прозы с поэзией редко  война,
Чьим исходом-победой, где б ни была совершена,
Не гордятся. Поэтому принявший новую гордость
Будет эхом забытых понятий отвергнут  «Не наш!»

Здесь кукушку не спросят о главном  осталось ли чуть.
Эта правда жестокая вписана долгом врачу.
Если тот ошибётся, а может, ответит пространно,
За ущерб от надежды пойдёт под топор палачу.

Здесь единая мера успеха  как твёрдая гать
По болоту надежд, самомнений, где вязнет нога.
Если ты так умён, почему  как церковная крыса?
Но не спросит никто, почему не Эйнштейн, раз богат.