Всего за 17.25 руб. Купить полную версию
Мама спросила:
— Ноги вымыл?
Зная, какое большое значение придает она этому нестоящему делу (не пойму, право, зачем мыть ноги, раз их не видно), я твердо ответил:
— Вымыл. Обе.
— Ногти постриг?
Мне подумалось, что если я хоть однажды признаюсь в своей оплошности, то сойдет за правду все остальное.
— Нет, — ответил я, — не пришло в голову. Но я стриг ногти в воскресенье.
— Ладно, — сказала мать.
Она, по— видимому, удовлетворилась этим. Я тоже. Пока я ел бутерброды, отец говорил:
— Ты ведь еще не знаешь, куда мы идем. Так вот: маме надо пожить на свежем воздухе. Поэтому я снял — пополам с дядей Жюлем — виллу за городом, среди холмов; там, на холмогорье, мы и проведем летние каникулы.
Я пришел в восторг:
— А где эта вилла?
— Далеко отсюда, в сосновом бору.
— Очень далеко?
— О да, — сказала мама. — Сначала надо ехать трамваем, а потом несколько часов идти пешком.
— Значит, это совсем дикое место?
— Порядком, — ответил отец. — Это на самом краю пустынной гариги[3] , которая тянется от Обани[4] до Экса[5] . Прямо-таки пустыня!
Тут прибежал Поль, босиком — он очень торопился узнать, что происходит, — и спросил:
— А верблюды там есть?
— Нет, верблюды там не водятся.
— А носороги?
— Носорогов не видал.
Я бы тоже задал еще уйму вопросов, но мама сказала:
— Ешь!
И мама подтолкнула мою руку ко рту, потому что я так и застыл с бутербродом в руке. Затем приказала Полю:
— Ступай надень домашние туфли не то опять схватишь ангину. Ну-ка бегом обратно!
И Поль пустился бегом обратно. Я спросил:
— Значит, ты сегодня повезешь меня туда, на холмогорье?
— Нет, — ответил отец. — Нет еще, Вилла эта совсем без мебели, ее нужно сперва обставить. Да только новая мебель стоит очень дорого, вот мы и пойдем сегодня в лавку старьевщика на улицу Катр-Шмен.
***
У отца была страсть покупать всякое старье у торговцев подержанными вещами.
Каждый месяц, получив в мэрии[6] свой учительский «оклад», он приносил домой разные диковинки: рваный намордник (50 сантимов), затупленный циркуль-делитель с отломанным кончиком (1 франк 50 сантимов), смычок от контрабаса (1 франк), хирургическую пилу (2 франка), морскую подзорную трубу, через которую все было видно шиворот-навыворот (3 франка), нож для скальпирования (2 франка), охотничий рог, немного сплюснутый, с мундштуком от тромбона (3 франка), не говоря уж о других загадочных вещах — назначение их осталось навеки неизвестным, и мы натыкались на них во всех углах дома.
Эти ежемесячные приобретения были для нас с Полем настоящим праздником. Но мама не разделяла нашего восторга. В недоумении разглядывала она лук с островов Фиджи или «точный» высотомер, стрелка которого, однажды поднявшись до цифры на шкале, указывающей 4000 метров (то ли при восхождении владельца высотомера на Монблан, то ли при его падении с лестницы), раз навсегда отказалась оттуда спускаться.
Мама твердо говорила: «Главное — чтобы дети к этому не прикасались!»
Она бежала на кухню за спиртом, жавелевой водой, кристалликами соды и долго протирала принесенный нами хлам.
Заметим, что в те времена микробы были еще в новинку, великий Пастер их только-только открыл, и моей матери они представлялись малюсенькими тиграми, которые так и норовят забраться к нам во внутренности и нас сожрать.
Прополаскивая жавелевой водой охотничий рог, она сокрушенно твердила:
— Ну скажи на милость, бедный мой Жозеф, для чего тебе эта гадость?
А «бедный Жозеф», торжествуя, отвечал:
— Три франка!
Позднее я понял, что покупал он вещь не ради самой вещи, а из-за ее цены.