Как оказалось, выскочить за устоявшиеся рамки привычного говорения про город крайне трудно. Прежде всего нам хотелось избежать доминирования большой рамки (капитализм и постсоциализм, индивидуализированное общество и общество потребления и т. д.). Глобальные подходы, имея великую универсализирующую силу, неизбежно производят и социальную тотальность[2] представление о преимущественной значимости не зависящих от обывателей структурных факторов, определяющих конфигурацию городской жизни. Подобная расстановка акцентов успешно маскирует или откровенно нивелирует все иные векторы, определяющие развитие города, в том числе и роль горожан в этом развитии[3]. Наша задача реабилитировать значимость повседневных действий обывателей в противостоянии, диалоге или, напротив, независимо от городских стратегов. Другим побочным эффектом больших теорий является невнимание к мелочам, которые, на наш взгляд, и создают ткань городской жизни, специфицируют ее. Не случайно представление о городе, лишенном нюансов[4], одно из наиболее сильных потрясений, если не сказать кошмаров, городского исследователя.
Сборник виделся нам как коллекция текстов, в которых авторы пытаются уловить жизнь города через анализ переживания и проживания его мест, через выявление и описание мелких и незначимых (в рамках больших теорий) деталей. Описывая городскую жизнь, исследователь присоединяется к числу создателей воображаемого города, тех, чьи усилия городом призываются к жизни и дают ему новую жизнь[5]. В данном случае нам хотелось создать свой город, город, в котором мы, безусловные урбанофилы, живем близкий, понятный и легко прочитываемый, человечный и теплый, насыщенный настроением и переживаниями, состоящий из нюансов и деталей, столь важных в повседневной жизни. После долгих обсуждений подобный подход к пониманию и концептуализации города мы решили назвать микроурбанизмом. Эта номинация связывает нас прежде всего с микросоциологией, предполагающей гуманистическую перспективу приоритетное внимание к людям и их повседневности, а не к социальным группам и структурам. Кроме того, название отсылает к особой оптике, позволяющей внимательно рассмотреть детали и мелочи, которые, складываясь в различные констелляции, во многом и составляют социальную жизнь городов. Мы полагаем, что данная концепция сопряжена также с направлениями в современной архитектуре и городском планировании, декларирующими и воплощающими идею человекосоразмерного города. Отдавая предпочтение небольшим пространствам, деталям и мелочам, адепты этих направлений создают не только город, удобный для человека, но и город, который может быть изменен, переписан его жителями.
Необходимо заметить, что мы сознательно не даем четкого определения микроурбанизму, раскрывая концепцию через набор связанных принципов и исследовательских траекторий, тем самым разделяя идею ряда городских исследователей о том, что термин всегда должен оставаться открытым, обладать возможностью развития[6]. Выбор гибкой и подвижной аналитической рамки, в отличие от фиксированного определения, открывает возможность свободных маневров исследователей, увеличивая их шансы уловить город, находящийся в постоянном изменении.
Микроурбанизм казалось бы, слишком очевидное, лежащее на поверхности понятие, однако в социальных исследованиях оно практически не применялось[7]. При этом термин представляется нам достаточно эвристичным и полезным для обозначения целого ряда исследований, в фокусе внимания которых оказываются незначительные в глобальных масштабах события и детали городской жизни, с легкой руки Дэвида Бисселла получившие название апофеоза незначительности[8]. В рамках этого подхода исследователь работает с многослойностью города, снимая слой за слоем не только и не столько хронологические напластования, но и множественные реальности, которые появляются и проявляются в разных городских контекстах и у разных городских персонажей, по-разному обращающихся с городом и по-разному чувствующих его. Пожалуй, в данном случае оказывается уместной метафора облезлости (используемая в статье Анны Желниной), не столько вскрывающая за множеством слоев суть вещей, сколько обнажающая полувидимое, раскрывающая множественность реалий, в частности, одновременное существование полупрошлого и полунастоящего сложных нелинейных конструкций времени и пространства, в которых протекает жизнь горожан. Облезлость предполагает пересечение, наложение, проглядывание одного через другое. В какой-то момент она создает эффект аккумуляции что-то вроде усиленного соприсутствия, когда наличие нескольких слоев, угадывающихся ли под облупившейся краской, проступающих ли как слои воспоминаний, вызывает особый эмоциональный отклик и, соответственно, особое взаимодействие с городом. Примером этому может служить Стена Цоя на московском Арбате, объединившая тысячи признаний и надписей фанатов и туристов. Соприсутствие накладывающихся одно на другое, перебивающих друг друга высказываний, создающих причудливые констелляции, производит гораздо более сильный эмоциональный эффект своим многоголосьем и политемпоральностью. Каждый участник оставляет свой след, одновременно меняющий восприятие места, да и города в целом. Банальные туристические надписи из серии Саша. Одинцово 2012 образуют географию любви и памяти, а также делают значимыми ранее невидимые или воспринимавшиеся как городской спам высказывания. Облезающие, проглядывающие друг через друга надписи Стены внезапно приобретают ценность, настраивают взгляд наблюдателя, переформатируют его отношения с городом. Она становится местом значимых высказываний и посланий, оставляемых горожанами друг другу. Банальность и обыденность внезапно приобретают значение.