Всего за 200 руб. Купить полную версию
Каждый пускай сам решает хранить ему веру предков иль принять княжеску волю и поклоняться грецкому богу, в заключении сказал Собимысл.
А ты то, шо сам решил? крикнули ему из толпы.
Собимысл взглянул на грязно-серое небо, затянутое тучами, на всполохи зарниц у горизонта, подумал: «Вечереет, надо сбираться». А вслух сказал:
Идёт гроза Ночь приближается время поразмыслить, а день придёт заботу принесёт, уклончиво ответил он.
Утро вечера мудренее, подхватил кто-то.
На сходе нарастал гул, начался обмен мнениями вперемежку с бранью и женскими воплями. К Собимыслу и Ждану начали приставать с расспросами, но они отказались говорить, мол, всё что знали, рассказали и к тому же тяжело на душе, да и стоят перед глазами зарубленные люди и пламя, пожирающее нажитое добро, а в ушах ужасные крики отчаяния и боли. Они ушли со схода, когда ещё там гудела толпа.
Домой возвращались молча. Мирослава и Благуша едва сдерживали себя, чтобы не разрыдаться. Ягодка испуганно поглядывала на взрослых. Мирослава потерянно произнесла:
Как ж теперя жить?
Како и ране, брякнул Ждан, не подумав.
Как ране ужо не будет, возразил ему отец.
Когда вернулись, Мирослава бросилась к почти остывшей печке, схватила ещё тёплый чугунок, поставила на стол, говоря:
Губное2 варево с зельем. Благуша с Ягодкой сбирали, кусочки грибов плавали в густом бульоне вместе с маленькими веточками укропа. В печи гороховая каша, добавила Мирослава, а голос её дрожал от волнения. И тут она не утерпела, разрыдалась. Заплакала и Благуша, а глядя на них, и Ягодка.
Вот, что Мирославушка, слезами беды не смыть. Ты не киснь, а ешь, силы ешо понадобятся. Потрапезничаем и начнем сбираться, уйдём отсель до света, навсегда уйдём.
Женщины ещё больше разревелись. Потом стали расспрашивать мужчин, что те надумали.
Наружи грохотала и искрилась гроза. Вечернюю синеву пронзали, извивы молний, которые отражались огненными всполохами в слюдяных оконцах.
Вот, что Мирославушка, слезами беды не смыть. Ты не киснь, а ешь, силы ешо понадобятся. Потрапезничаем и начнем сбираться, уйдём отсель до света, навсегда уйдём.
Женщины ещё больше разревелись. Потом стали расспрашивать мужчин, что те надумали.
Наружи грохотала и искрилась гроза. Вечернюю синеву пронзали, извивы молний, которые отражались огненными всполохами в слюдяных оконцах.
III
Небо серело, и ночной мрак рассеивался. Собимысл пристально вглядывался в сумрак и уверенно правил на взгорье, где большим языком чернел лес. Мирослава кутала дремавшую Ягодку, озябшую от сырости, утирала рукавом рубахи бежавшие ручейки на своём распухшем от слёз лице. Шедшая рядом с телегой Благуша, потихоньку всхлипывала. Ждан перенёс свою злость на ни в чём не повинную скотину и стегал, когда кто-то из живности отставал или пытался уйти в сторону.
Наконец грязный полог туч разорвался и стал медленно съёживаться, проглянул растущий кусок бледной голубизны. Собимысл хлестал Краюху, спешил к лесу. Несмотря на исчезающие тучи, дождик крохотными капельками наполнял воздух. Справа над лугом молочный туман стал розоветь.
До первых берёзок и ёлок осталось несколько шагов, за которыми проглядывали в лесном полумраке тьма стволов, но Собимысл не направил в их глубь, а повернул направо, и поехал между лесом и лугом, всё дальше от родимого крова.
Глаза Полосатки сверкнули искорками от солнечных лучей, она широко зевнула и сладко потянулась. Затем важно села, деловито посматривая по сторонам. Лесная обочина заворачивала влево, и Собимысл остановил движение, чтобы, быть может, в последний раз взглянуть на родную деревню. Все обернулись. Далеко в низине жались в кучку игрушечные домики, над некоторыми ввысь змеились тонюсенькие струйки дыма. Над ними на фоне
тающих сизоватых клочков раскинулась нежно-пёстрая дуга, вонзившая оба конца в землю. Деревня, словно лежала на зелёной ладошке под цветной полукруглой рамочкой. А на душе у
беженцев так тоскливо, хоть волком вой.
Глядя на родимую сторонку глаза взрослых увлажнились, а Ягодка продолжала спать под рогожкой, возле неё пригрелась Полосатка, которая с любопытством взирала вокруг. Поглядели, поклонились до земли родному дому прощаясь, и со вздохами и охами двинулись дальше.
Справа золотились луговые колоски среди густой зелени трав, слева за бурыми стволами елей и бело-серыми берёз темнел лес. После того как въехали на взгорок, земля снова пошла под уклон, а вдали опять поднималась под синим лесом. Собимысл правил туда.
Белолобая стала чаще мычать, пришлось остановиться, чтобы её подоить. Пока возле неё хлопотали Мирослава и Благуша, одна доили, а другая кормила, Ждан бросил свиньям несколько горстей желудей, а козам и овцам сорвал охапку сочной травы, Собимысл покормил лошадь овсом, насыпал проса курам и уткам, ячменя гусям.
Из липовой кадки от молока шёл пар, Мирослава зачерпывала глиняными мисками и раздавала. Благуша разломила ржаной хлеб на несколько краюх. Ягодку будить не стали, отлили её долю в глиняный горшок, закрыли берестяной крышкой и привязали на телеге, завернули в тряпицу хлеб. Полосатка, учуяв приятные запахи, вытянулась и жалобно замяукала. Угостили и её. Сами ели молча.