Всего за 249.99 руб. Купить полную версию
В 1944 году Сережа Яковлев был призван в армию. Его полк стоял совсем недалеко под Москвой.
Как-то раз зимой Мария Феофановна попросила меня поехать с ней. Да я и сама хотела повидать Сережу.
Мы разошлись в разные стороны, чтобы поскорее найти его.
Я шла по засыпанной снегом тропинке, и вдруг моим глазам предстало поистине невероятное зрелище. Мария Феофановна, огромная, в рваном зимнем пальто, нескладно поднимая свои голенастые ноги, шла по высокой железнодорожной насыпи. На груди, укрыв краями пальто, она бережно несла котелок с похлебкой, во много слоев укутанный газетами, чтобы похлебка не остыла.
В двух шагах от нее, почти упираясь ей в спину штыком, шел молоденький солдат. Сказать по правде, Мария Феофановна вполне могла сойти за ловко замаскированного шпиона.
Я бросилась к ней. Но солдат грозно крикнул мне: «Назад! Буду стрелять!».
Тут, к счастью, подоспел Сережа, и все объяснилось.
Впоследствии Сережа Яковлев стал известным киноактером. Он снимался в многосерийном фильме «Тени исчезают в полдень». Тонкий, глубоко психологичный, он сыграл главные роли во многих ставших классическими фильмах: «Дом с мезонином», «Сорок минут до рассвета» и многих других.
Но пора вернуться к нашей довоенной жизни на Маросейке.
У меня была любимая подружка, Лиля Ратнер, жившая этажом ниже, хорошенькая, умненькая и такая же шаловливая, как и я.
Сейчас, когда нам обеим уже за восемьдесят, мы часто вспоминаем прошлую жизнь, и обе, не сговариваясь, чувствуем, что самые романтичные, светлые воспоминания, полные фантазий и тайн, остались на Маросейке в том старом доме с голландскими печами, с постоянно скрипящим темным паркетом.
К папе часто приходили художники. Расставляли у стен картины, громко спорили.
Иногда приезжал Евгений Евгеньевич Лансере. У папы были прекрасные книги с его иллюстрациями «Хаджи-Мурат» и «Казаки».
Перед его появлением в доме начиналась суматоха. Стелилась свежая скатерть. Мама вынимала и ставила на стол последние остатки старинного сервиза с ее инициалами.
Евгений Евгеньевич был невысокого роста, с несколько облысевшей головой. Но твердые черты его лица, слегка высокомерные, производили впечатление властное и значительное. Его лицо запоминалось надолго.
К столу выходил Самуил Евгеньевич. Лансере был любителем музыки, так что разговор не умолкал. Папа с восхищением говорил о монументальной живописи Евгения Евгеньевича в стиле 1718 века, о плафонах и настенных росписях в стиле барокко.
Как обычно, чай пили в большой комнате за овальным столом. На противоположных стенах висели два больших портрета. Один «Дама с розой», написанный Валентином Александровичем Яковлевым. Когда-то мой отец, глядя на этот портрет, влюбился в маму.
Напротив висел еще один портрет моей мамы, написанный в другом стиле. Совсем другой образ, другая эпоха. Так, как увидел ее мой отец.
Мама в простом синем платье сидела, словно бы задумавшись. Руки, сложенные на столе, придерживали гирлянду дубовых листьев. Высоко поднятые золотистые волосы обрамляли ее чистый лоб. Удивительно прозрачные глаза с тайной печалью смотрели куда-то вдаль.
Евгений Евгеньевич всегда подолгу смотрел на этот портрет.
А ведь не хуже, чем Петров-Водкин, однажды сказал он. Хотя портрет Яковлева тоже можно отнести к разряду шедевров.
Он сказал это как бы вскользь, негромко, но я запомнила его слова навсегда. Это было очень справедливо сказано. Два художника совсем по-разному, каждый по-своему, увидели эту прелестную женщину.
Дни шли за днями. Я с подружкой Лилей Ратнер возвращалась из школы. Иногда в передней мы встречали нашего соседа.
Две девочки, а топаете, как слон, недовольно говорил Дондыш. Слишком много гостей
Всегда одни и те же слова стали привычными, и мы не обращали на них внимания.
Слишком много гостей
Где же советская справедливость? негромко ворчал в передней Дондыш. Но почему-то его слова разносились по всей квартире. Кому-то четыре комнаты, а людям, скажем так, весьма уважаемым всего одна Нам же тесно
Мы, дети, конечно, не догадывались, чем грозят такие разговорчики. Только впоследствии мы узнали об этом. Достаточно было написать донос, и соседи как-нибудь ночью незаметно и бесследно исчезали. Освободившаяся квартира доставалась бдительному доносчику.
Им тут тесно, негромко говорила мама.
Чем бы это кончилось неизвестно. Но тут нам несказанно повезло. Достроили Дом композиторов на Третьей Миусской.
У нас была большая семья. Еще бабушка, потерявшая ноги из-за диабета. Сергевна, прописанная в квартире как мамина тетушка. Словом, нам дали квартиру на Третьей Миусской, и мы переехали туда со всей возможной поспешностью. Со всеми картинами, старой мебелью и роялем.
В новом доме было много детей. Мы играли во дворе, окруженном старыми деревьями и полусгнившими сараями. Стоял непрерывный крик, смех, визг. Никто не боялся тогда пустить детей во двор.
Сейчас наш двор пуст. Только мертвое железное дыхание машин, не нашедших себе пристанища на улице.
Еще одна удача. В наш подъезд на шестой этаж въехал друг моих родителей и мой крестный Анатолий Николаевич Александров. Начались ежедневные встречи. Теперь, когда дядя Сеня и Анатолий Николаевич играли в четыре руки, мне уже открывались новые глубины классической музыки.