Всего за 400 руб. Купить полную версию
Бедной Аннушке все камушки
Чувствовала, что мне просто надо отдохнуть и была уверена вот, пройдёт презентация, и наступит новый жизненный этап
Ещё какое-то ощущение страха от тревожных снов, от надвигающейся зимы, которую я всегда переживала с поникшим настроением. Тут Серёжка придумал как можно отгородиться от зимней депрессии:
Завтра двадцать третье декабря, ура, перезимовали!
Где ж, перезимовали-то, зима ещё только началась?
Нее-ет! Пе-ре-зи-мо-ва-ли! Ночь на убыль пошла, значит, и весна скоро
Ну, скажешь тоже! В феврале ещё морозы ударят
Ну, это морозы, а день уже всё равно длиннее ночи стал!
Но я всё чаще ловила себя на том, что назойливо крутятся мысли о смысле жизни, о бренности её, о нелепостях и даже о никчёмности существования Что это было? Уныние? Если это оно, и я понимаю, что это грех, но не знаю, что делать, ведь не могу же я искусственно, насильно для себя, не замечать то, что идёт на уровне физического угнетения. И в голове при этом постоянно стучало:
Я устала как я устала
Вот и Юлька написала об этом:
«где-то с января начал накрывать периодами метафизический ужас, но я гнала прочь дурные мысли и была непоколебимо уверена, что все хорошее впереди. А потом вот это, очень быстро и неожиданно».
Мысли путались, не давали покоя. Они навязчиво требовали спешить, быстрее заканчивать начатое. Я совсем мало спала в сутки часа четыре, а то и три. Укладываясь спать, Серёжка, уже видевший седьмой, а то и десятый сон, просыпался и находил в себе силы, шутя, спросить:
Где была?
Спи уже
Скажи, с кем сегодня была? с закрытыми глазами, монотонно, но назидательно требовал ответа муж, Что-то новенькое написала?
Спи уже я тебе на ящик выслала.
И долго ещё ворочалась, прокручивая в голове сценарии одного, другого, третьего дела А работы невпроворот. Хотя Это я считала, что выполняю работу, на самом деле, это больше походило на мои придумки. Параллельно с подготовкой своего диска, я записывала кому-то диски, проводила уроки гитары и фортепиано, вела концертные программы для авторов И всё думала почему всё это я не умею выстроить так, чтобы это приносило доход, а не нервозность от того, что всё заработанное на уроках плюс Серёжкина зарплата, шло на наши остальные проекты, которые были, как прорва, и требовали ещё больших вложений, а отдачи не сулили никакой.
Ещё в 2002 году, когда переехала жить в Алма-Ату, я была счастлива от только что случившегося замужества. Мне не хотелось заниматься тем, что я оставила там, в другом городе. А оставила я Театр песни, бардовской песни. Театр был организован мною в конце девяностых. Теперь уже понимаю, что и это была моя прихоть. Спустя много лет, понимаю, что это был «полный назад» от профессионализма в самодеятельность. И всё ради того, чтобы ради любопытства разобраться в том, что называется бардовской песней. Я писала песни с юношеских лет, и верила, что через них могу рассказать человечеству очень много важных вещей. Меня часто спрашивали:
А кому ты пишешь?
Человечеству пишу, людям разным, и нет у меня конкретного Васи, Пети, Люси. Всем хочу рассказать, что я понимаю под добром и злом, что такое красота, и что такое честность.
Никто так не пишет! возмущался мой педагог по вокалу, Надо писать кому-то конкретному
Что поделаешь, не было у меня этого конкретного субъекта, которому я могла бы рассказать, как «когда-нибудь я выучу урок, и научусь быть доброй, и губами твоими мне расскажет Бог, что станет с музыкой и нами»
Так сложилось, что я родилась в государстве не того языка, на котором были мои песни. Здесь, в центре иностранной азиатской географии к песне сложено праздное отношение. Она прежде всего, нужна людям для развлечения. Никому не нужны были песенные разглагольствования на тему «что такое хорошо, и что такое плохо». В традициях нашего края заложено, что песня совместима только с отдыхом. Но моё понимание песни не укладывалось в это. Во мне музыка жила с детства. Она была необходимостью. Сродни воздуху. Подобно рассказу, разговору о смысле жизни, обдуманному монологу, которым я хотела бы делиться с людьми, чтобы строить гармоничный круг отношений, где в равных долях эстетика и реалии, история нашего мира и истина. Я искала соратников. И, получается, пыталась навязать людям собственные смыслы и смыслы тех авторов, кого уважала за их образ жизни и, как следствие, за образ мысли в песнях, в поэзии, в слове. Но об этом позже, а пока
Юльке всё никак не делали операцию. Шли дни, и волнение Марины было понятным:
Как думаешь, почему ей оттягивают операцию? мучила она меня этим вопросом.
Зная подробности того, какие процедуры делали Юльке, у меня внутри засел какой-то панический страх, о котором я не могла сказать Марине, а уж Юльке тем более. Марина всегда видела меня радостной и даже немного беззаботной, в том числе и в период операций, химий я не давала повода своим друзьям замечать мои проблемы. И только Серёжка был свидетелем того, как рассыпается мой организм.
К нам в палату положили молодую женщину Вику, которая с нами неохотно вступала в диалог, больше отмалчивалась, подолгу разговаривала по телефону. Её тон выдавал в ней начальницу, дающую распоряжения налево и направо. И вовсе не стыковались её мягкие интонации в беседах с нами, и жёсткая позиция с сослуживцами.