Дмитрий Олерон - Олимпийские сонеты. Стихотворения стр 3.

И вдруг зарей плеснуло в бледный Столп.
Поднялся хор, и в буйном клике толп
Недвижность рощ и стен запламенела.

 Взошла заря! Ликуй, святая Гелла!
 Идут бойцы! Да славится Эвмолп!
 Тепелла! Йо! Эвмолп идет, тепелла!

Зарывшись в ил гребнями ступеней,
Спит стадион. Жеманная улитка
Из черепков аканфового свитка
Ползет ко мне. Я здесь один. Я с ней.

Я с ней один. От тихого напитка
Луны, руин, безгласья и камней
Я брежу с ней. А сердцу все больней,
И грудь теснит неведомая пытка.

Я здесь один. Быть может, грустно мне,
Что я чужой безгласью и луне,
Что я не мхи, не ветхие ступени,

Что я не бог Иль если б был я бог,
Я б не постиг восторга откровений
И слезы лить блаженные не мог?

Что меж стихий прекрасней, чем вода?
Что царственней в сокровищах вселенной,
Чем золото в красе своей,  нетленной,
Как огнь в ночи и в бурной мгле звезда?

Что ярче дня? Пред ним стезею пленной
Бежит теней зловещая чреда.
Так ничего не петь нам никогда
Прекрасней игр Олимпии священной.

Рожденный в ней, венчая мысль певца,
Поет мой гимн хваленья в честь Отца
У ступеней божественного трона

И мчится в путь, гремящий и святой,
Туда, к лугам Тринакрии златой,
В победный кров чертогов Гиерона.

О властелин лирического строя,
Кому ты, гимн, гремишь хвалу свою?
Кого своей форминтой воспою,
Бессмертного, иль мужа, иль героя?

О, славься, Зевс! В дорическом краю
Бежит Алфей, священный берег роя.
Там, где струи звенят, как Каллироя,
Вскормил Геракл геройскую семью.

Он игры ввел в Зевесову обитель
И дал закон, чтоб каждый победитель
Увенчан был трофеем боевым.

Всем честь своя по мере их таланта.
Мы ж за коней Ферона возгремим,
Властителя, опору Акраганта!

О властелин лирического строя,
Кому ты, гимн, гремишь хвалу свою?
Кого своей форминтой воспою,
Бессмертного, иль мужа, иль героя?

О, славься, Зевс! В дорическом краю
Бежит Алфей, священный берег роя.
Там, где струи звенят, как Каллироя,
Вскормил Геракл геройскую семью.

Он игры ввел в Зевесову обитель
И дал закон, чтоб каждый победитель
Увенчан был трофеем боевым.

Всем честь своя по мере их таланта.
Мы ж за коней Ферона возгремим,
Властителя, опору Акраганта!

И золото, и пурпур, и виссон.
Тускнеет свет в тяжелом аромате.
Нерон дрожит: о Тигре и Евфрате
Поет стихи в театре завтра он.

Трепещет пот на тучном лобном скате.
Он вновь и вновь берет свой барбитон.
Петроний нем. И в шумный струнный звон
Вторгалась грусть и пела об утрате.

Летает плектр. Гремучий Тигр течет
И пенится и бьется о цезуры.
Тускнеет свет, дрожат в углах скульптуры

Под взмах ноги, ведущей тактам счет.
И в грустном сне, один, следит Петроний
Багровый дым сирийских благовоний.

Забыт Геракл. Умолкли песни Пану.
Угас во тьме Ахейский ореол,
И Ромулов ликующий Орел
Припал на грудь к безгласному титану.

Был Перегрин. Восстал и не обрел
Волшебных сил закрыть живую рану.
Тогда, послав проклятья Гадриану,
Он умирать в Олимпию побрел.

Олимпия Как пышно это слово
Как пышно призрак яркого былого
Над нею свой багрянец распростер.

И Перегрин пред чуждою толпою 
Последний грек кинической стопою
Взошел в свой дом на пламенный костер.

Недвижный стан под складками хламиды,
По сторонам два судорожных льва,
Меж тяжких крыл застывшая глава
И странный взгляд персидской Артемиды.

Вверху орлы и грифы,  кружева,
Иль вышивки с одежд Ахемениды,
Иль фрески стен, куда стекались миды
Справлять богам безвестным торжества.

А посреди, в тени, должно быть, лавра,
Разит Геракл бегущего кентавра,
На всем скаку для выстрела застыв.

Я слушаю чеканные рассказы,
Где, в сказочный сплетаясь примитив,
Звучит Восток сквозь стиль Коринфской вазы.

Срывался снег. Как стертая камея,
Текла луна. Дул ветер. Киферон
Тонул во мгле. Ненастный Орион
Сверкал из туч, зловеще пламенея.

К домам стекалась тьма со всех сторон.
Гребнем бойниц чуть брезжила Кадмея:
Там, на горе, от стужи цепенея,
Развел костры спартанский гарнизон.

Вот, пробудив пустынным гулом плиты,
Прошли вдали дозорные гоплиты,
Бряцая в такт застежками кнемид.

Молчала ночь. Чуть брезжили бойницы,
И, скрыв клинок в одеждах танцовщицы,
На пир тирана крался Пелопид.

В немых песках дряхлеющего Нила
Он жил века, незнаемый никем.
Его покой лелеял мертвый Кем,
И ночь его для вечности хранила.

Сиянье од и блеск эпихорем
Века в тиши Изида пламенила:
Как тайный жар забытого горнила,
Он тайно жил, для мира мертв и нем.

И ныне он, по-новому великий,
Восстал. И вновь исторг из тьмы гробниц
Торжественно певучий эпиникий,

Речь мудреца и рокот колесниц,
И внемлем мы цветам его раздумий,
Как говору тысячелетних мумий.

Сливается с снегом дорога.
Еще далеко зимовье.
Присесть, отдохнуть бы немного,
Плечо оттянуло ружье.

Один на сухом буреломе,
Воткнув свою шомбу в забой,
Сижу в полусонной истоме
И слушаю лес над собой.

Раздвинулись хвойные ткани,
Заискрились смехом немым,
Прогалину спящей елани
Окутали в солнечный дым.