Всего за 990 руб. Купить полную версию
Ты чё это? Дома что случилось? спросил прапорщик.
Голецкий покачал головой.
А что такое?
Голецкий не мог ничего ответить: его душили слёзы.
Гъустно поди, да? Домой охота?
Голецкий стал кивать и даже немного подуспокоился. Ему казалось, будто прапорщик проявляет участие, и что если он сейчас выложит ему всё, то прапорщик выслушает и поймёт. А может и домой отправит! Переборов страх и боль, державшие его за горло, Голецкий выдавил из себя:
Д д-да. Домой хочу-у-у!
Домой хочешь?! переспросил прапорщик.
Угу-у-у!
А НА ВОЙНЕ ДЕТИ ПО ДЕВЯТЬ ЛЕТ ОТ ЪОДУ СНАЪЯДЫ В ТЫЛУ ХУЯЪИЛИ И НЕ НЫЛИ И К МАМКЕ НЕ ПЪОСИЛИСЬ И СОПЛИ НЕ ПУСКАЛИ НА ПОЛ!!! ГОВНО БЛЯДЬ!!! ДОМОЙ ОНО ХОЧЕТ!!! СИСЬКУ МОЖЕТ ТЕБЕ ДАТЬ А СИИИСЬКУ ВОТ ВОЗЬМИ МОЮ ХОЧЕШЬ ИЛИ ХОЧЕШЬ ЗАМПОЛИТА ПОЗОВУ ОН СВОЮ СИСЬКУ ДАСТ А??? ИЛИ КОМБАТА ХОЧЕШЬ ПОЗОВЁМ У НЕГО ЦЕЛЫХ ДВЕ СИСЬКИ!!!
Прапорщик орал, слова его бились о стены комнаты досуга с ударением на первый слог, а сам он, казалось, расширялся, заполняя пространство. Голецкий ныл ныл и съёживался. Теперь он уже рыдал во весь голос, понимая, что услышать его может лишь господь Бог.
ТАК, все, къоме этого, встали и ушли! Анукаев вас пъоводит. БАИНЬКИ УЛОЖИТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ ДЕБИЛОВ БЛЯДЬ!!! Вопъосы есть?
Никак нет! ответили мы и ушли вслед за Анукаевым.
Анукаев распределил нас по койкам и велел отбиваться. Мы не поняли. Он пояснил: отбиваться значит ложиться баиньки. Мы сняли формы, уложили их на прикроватные табуреты и легли под одеяла.
Перед входом в казарму горела большая лампа дежурного освещения. Свет её доставал до спального расположения и освещал наши сны. По центральному проходу взад-вперёд ходил солдат со шваброй. Он мыл пол, мыл его без конца, чвякая мокрой тряпкой о кафель и водя ею туда-сюда, туда-сюда. Фш-шить, фш-шить; Фш-шить, фш-шух-х. Мы хотели ссать, но не подавали виду: решили, что так уснём, и хрен с ним. Завтра поссым, когда начнётся наше удивительное путешествие длиною в год.
Глава 2
РОТА, ПОДЪЁМ!!!
Мы встали с коек, зевая и потягиваясь. Хотелось ещё поспать. Одеваться было неохота. Но деваться было некуда.
К нам приставили солдат, которые подгоняли нас, орали и наперебой приговаривали:
БЫСТРЕЕ, МОЛОДЫЕ ЛЮДИ!
ЖОПОЙ ШЕВЕЛИ, ТОВАРИЩ СОЛДАТ!
ВЫ ЧЁ, СУКА, ОМУЛИ?? ОЧАРОВАЛИСЬ?! ДАВАЙ, ДАВАЙ, ДАВАЙ, В ТЕМПЕ!!
Одного солдата мы уже знали: рядовой Анукаев. Вид у него был безучастный, но орал он громче всех. Остальных мы видели впервые. Все они были одеты иначе, чем мы: на нас была форма сплошного тёмно-зелёного цвета, а они носили камуфляж. Мы не знали, кто они, и решили, что это контрактники. Такие же, как прапорщик Грешин, только рядовые.
РОТА, СТАНОВИСЬ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ПРОХОДЕ, ФОРМА ОДЕЖДЫ НОМЕР ЧЕТЫРЕ!
Мы не знали, что делать: строиться или продолжать заправлять кровати. И что такое «форма одежды номер четыре» мы тоже не знали.
Поживее, поживее, господа, встали в стъой! сказал прапорщик Грешин. Мы побросали одеяла на койки и выстроились в шеренгу.
Голецкий тоже был в строю. Никто не помнил, как вчера ночью он вернулся из комнаты досуга с ударением на первый слог. И уж тем более никто не знал, чем закончилась его беседа с Грешиным. Но теперь он стоял вместе с нами, и лицо его больше не было похоже на дряблый и горький мармелад. Нос его больше не болтался, как вялая писька, щёки уже не были мягкими и жирными, а глаза не плакали. Теперь лицо его выглядело так, словно оно высечено в ледяной глыбе. Он был готов нести службу, он был готов взять себя в руки и затянуть фигуральный пояс как следует, предварительно начистив фигуральную бляху. Он был готов.
Прапорщик Грешин был рад свалившейся на его голову учебной роте в той же степени, в какой мы были рады свалиться на голову прапорщика Грешина. Он об этом не просил. Мы об этом не просили. Но вот мы здесь, а он перед нами.
Сбежать отсюда не получится, говорил он, А если надумаете сбежать бегите без оглядки, потому что если вас найдут и веънут ко мне вам пиздец.
За пределами казармы при свете дня мы ещё не были, а вчера ночью, после автобуса, мы не успели толком ничего разглядеть. Судя по виду из окон, часть окружал сплошной хвойный лес, и одному Богу было известно, в какую сторону через этот лес нужно бежать, чтобы выйти к ближайшему городу.
Одному мне известно, в какую стоъону чеъез этот лес нужно бежать, чтобы выйти к ближайшему гоъоду, читал наши мысли Грешин, Вам не известно ни-ху-я. Поэтому кто надумает сбежать, тот либо умъёт в лесу от голодной смеъти, либо будет пойман мной. А уж я-то вам устъою полную жопу огуъцов. Вопъосы есть?