Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Когда мы шли вдоль забора сегодня, ты мне рассказывал про занятия по рисованию. Ты точно не смотрел на забор и уж точно не считал его.
В нём девять, как это частей.
Секций. Автоматически поправила его мама.
Да, наверно. Кроме того ворота. А всего использовано сто восемьдесят три железных палки.
Поперечин. Снова вмешалась мама.
Я не знал, как их назвать. Они так называются?
Ладно, не важно. Допустим их действительно сто Сколько там их ты сказал. Но когда ты успел их посчитать? Ты же должен на них был смотреть, а мы разговаривали, и ты смотрел только на меня. Или ты ещё и видишь затылком?
В голосе мамы была и растерянность, и озадаченность, и насторожённость. Где-то в глубине она всё ещё думала, что это какая-то дурацкая шутка. Надеялась. Это был какой-то бред
Она помнила, как её бабушка Элеонора рассказывала, что в их роду было много талантливых людей. Как, например, её дед, прапрадед Риммы, приехал со своей молодой женой от недовольных родственников, из Германии к царскому двору России, и служили там верой и правдой.
Но с началом двадцатого века всё переменилось. Начались неспокойные времена. Сначала немцы стали вдруг не самыми желанными друзьями, потом богатые, а потом и просто талантливые люди или те, кто хоть немного не вписывался в общий строй. А потом и её мужа, Римминого деда кинули в лагерь.
Ещё бабушка сетовала на то, что её сын связался с простолюдинкой, крестьянкой и оттого в Римме уже не было той остроты ума, что была присуща настоящим Валькерам. На дворе был уже период хрущёвской оттепели и за беседы о лагерях уже не преследовали, но всё равно, внучка врага народа старалась всегда сменить тему.
И вот теперь она вспомнила эти слова о талантах в её семье. Но именно эта память, почти генетическая память о тех гонениях, которые пережил её народ, и отнюдь не народ Германии, заставил по её спине пробежаться неприятному холодку.
Забор я посчитал тридцать семь дней назад, когда я только ещё начал заниматься цифрами.
То есть ты не каждый раз, когда мы идём, считал забор.
Нет. Он же не меняется. Зачем? удивлённо спросил юный математик.
Правда, в четвёртой секции шестая поперечина снизу отломана и отогнута. Там кто-то пролазит через забор. Если её совсем отломают, станет сто восемьдесят две поперечины.
М-да И правда, зачем пересчитывать. Что ж, логично. А вот почему вопроса "зачем вообще считать?" у её сына как-то не возникало? Римма подумала о том, что завтра, пожалуй, ей придётся незаметно пройтись и посчитать эти чёртовы поперечины в заборе. Господи, что за бред!! Идти в выходной день и проверять не ошибся ли её трёхлетний сын в счёте трёхзначного числа количества этого дурацкого забора! Да она уже снова забыла сколько он там сказал их в заборе?! Сто восемьдесят три, вроде?
Если ты всё уже посчитал по дороге и запомнил, то получается ты уже ничего не считаешь?
Ну, я считаю шаги, иногда считаю сколько слов мы произнесём по дороге домой. Потом я как-то захотел сосчитать сколько звёзд.
Стоп! Что? Что ты считал? Звёзды?!
На секунду Римме даже показалось, что сейчас он скажет ей точное количество звёзд и ей точно придётся идти к психиатру. И причём срочно.
Да. Я даже спросил на всякий случай у Веры какие она знает самые большие цифры. Но она сказала самое большое миллиард, а потом запуталась. Но мне и не понадобилось.
Сынок, но это невозможно. Звёзды не посчитать. Не сосчитать, не счесть. Или, как там правильно, я уже запуталась.
Да. Я тоже это понял. Надо было сразу тебя спросить. А то Вера сказала, что есть такие люди, звездочёты и возможно они знают сколько звёзд. Но когда я попробовал на следующий день продолжить считать звёзды, они сдвинулись и пришлось пересчитывать заново, а на следующий день всё повторилось.
Римма заметила, как бабульки на скамейке притихли и судя по всему уловив некую напряжённость их диалога, привычно навострили уши.
Ладно, пойдём домой. Ты меня сегодня, конечно, очень удивил. И ещё мне надо поговорить с Верой.
Выйдя из зоны досягаемости дворовой лиги сбора интересных новостей, она добавила:
Нам надо с тобой очень серьёзно поговорить.
И это он ещё не сказал ей, что помнит сколько и каких погремушек было в коляске. Он просто не понимал, что это не доступные для остальных людей воспоминания.
В этот вечер Веня был посвящён в мир взрослых. Мир нелогичный и противоречивый. Он дал обещание никому не говорить о своих счётных способностях. Он пообещал вести себя, как все остальные дети в группе. Обещал иногда говорить, что он что-то забыл. А иначе его могут забрать от мамы, может даже в какую-то там дурку, и они тогда никогда не увидятся снова.