Всего за 150 руб. Купить полную версию
Выгрузив пакеты с продуктами, Петр Алексеевич принялся вязать из двух жердин крестовину для чучела, а Люся с худым, но энергичным студентом Степой отправилась в поле, чтобы нарвать торчащей из-под снега высокими пучками жухлой прошлогодней травы, которой предстояло стать соломенным телом Масленицы. Полина выделила для идолища несколько цветных тряпок и старый фартук отцовская художественная жилка тоже трепетала в ней, пусть и не так звонко, как в Нике.
Чучело получилось загляденье, хоть сейчас в этнографический музей. Отнесли его на огород и воткнули в сугроб. Сжигать было жалко, да и гореть Масленица поначалу не хотела, так что пришлось идти в дом на поиски керосина. Обследовав пристройку, забитую всевозможным деревенским хламом, керосина Петр Алексеевич не обнаружил, поэтому воспользовался припасенным спиртом, уже давно не находившим себе достойного применения, на компрессы никто не претендовал, а водка в магазинах не переводилась. Пылала Масленица красиво Полина с Никой радостно скакали вокруг, пища и воодушевленно взвизгивая в полете. Люся со Степой снимали шабаш на смартфоны.
Потом катались на санках с берегового склона. Санки скользили по насту, как по льду, вертелись, заваливались на бок; Люся, показывая характер, повелевала студенту Степе снова и снова таскать санки наверх. Потом гуляли по лесу наст схватился так прочно, что держал человека, поэтому свежих следов лесное зверье не оставляло, хотя теперь было самое время для любовных заячьих игрищ. Петра Алексеевича это обстоятельство огорчило: пока стоят робкие холода не страшно, а если ударит запоздалый мороз ни тетерев, ни тем более рябчик такой наст не пробьют, придется коченеть на ветке
Слева у просеки показалась и юркнула в заросли рыжая лиса, вызвав оживление и женские восторги, несмотря на зимнюю погоду, плутовка была уже по-весеннему встрепанная, вся в шерстяных клочках. Справа на льду озера сидел над лункой одинокий рыбак. Рядом с рыбаком вместо ледобура лежала старинная пешня в хозяйстве у тестя, Александра Семеновича, была такая же. Почему-то вид этого инструмента пробудил в Петре Алексеевиче теплое чувство, похожее на уважение, хотя ни разу в жизни ему не приходилось пускать пешню в дело. Над озером, бросая в небеса раскатистое «кр-р-ра», кружил ворон, то ли намереваясь сожрать рыбака, то ли рассчитывая на подачку.
Вернувшись домой, принялись за блины. Пока Петр Алексеевич второй раз растапливал печь в избе все еще было зябко и сыро, окна запотели, Люся с Никой в четыре руки напекли стопку в пол-локтя высотой. Блины были тонкие, кружевные, поджаристые по краю и испускали теплый сладковато-масляный аромат. Полина выставила на стол к блинам кетовую икру, тертый сыр с яйцом, чесноком и майонезом, рубленую селедку, выложенные веером розовые лепестки семги и белые палтуса, сладкий творог с курагой и, разумеется, сметану, мед и варенье из летних запасов в доме нашлось черничное. У Степы была бутылка вина, а у Петра Алексеевича водки, так что картина получилась не только живописной, но и законченной.
Попировали от души, хотя до конца, до дна фарфоровой тарелки, блины все-таки не одолели.
Ничего, заверила Полина, подчистим завтра.
Действительно, завтра Прощеное воскресенье: не подчистишь пропадать добру. Расточительно, не по-хозяйски.
Вскоре, не дожидаясь сумерек, псковичи, сытые, с раскрасневшимися от вина, катания с горки и лесной прогулки на свежем воздухе лицами, собрались уезжать. Ночевать в так до конца и не прогревшемся доме нужды им не было до Пскова всего полтора часа езды, против пяти с лишним до Петербурга.
Прощались у калитки, с объятиями и поцелуями.
Ой! Полина потянулась было к Люсе губами, но вдруг отскочила.
На снегу под ее ногами лежало черное бархатистое перо, похожее на мышь.
Наутро Петр Алексеевич поднялся затемно. Тихонько, едва ли не на ощупь, чтобы не потревожить спящую под двумя одеялами Полину, оделся и вышел в коридор к умывальнику. В сравнении с коридором, в комнате у печки царило лето. Вода в умывальнике однако не замерзла, удерживала пограничный градус окуная лицо в сложенные лодочкой ладони и разбрасывая ледяные брызги, Петр Алексеевич невольно по-лошадиному фыркнул.
Спать не хотелось вместо того чтобы маяться, ворочаясь с боку на бок в предрассветной тьме, Петр Алексеевич решил прокатиться к теляковскому краю леса: там за просекой, в старой зарастающей поруби, по словам Пал Палыча, из года в год токовали косачи. Неплохо было бы разведать место охота в этом году по Псковской области открывалась первого апреля и должна была продлиться до тридцатого. Целый месяц! Можно успеть и на гусиные поля, и на тетеревиный ток, и на селезня с подсадной, и на тягу длинноносого вальдшнепа. Петр Алексеевич вспомнил, как в прошлые годы, когда весеннюю охоту открывали только на десять дней, Пал Палыч сетовал: «Если утка на гнездо ня села, кроется, так селязёнь при ней. Пока она несется, она ему дает зачем ему еще куда-то? Они в паре. А как утки на гнездо сядут, так селязня освободятся. Тут они на подсадную и идут они ж на взводе, им в охотку. А у нас Утки еще ня отнеслись, а охоту уже закрыли. Как специально, чтобы ничего людям. А вы говорите браконьеры Так иначе ж нет охоты! В Залоге, откуда мать родом, все браконьеры: кто сетки кинет, кто с ружьем. Только что-то никто ня забогател горбатые есть, а богатых нет».