Сейчас, когда ее мать ушла, она села на пол перед камином, и слова мисс Чэнинг совершенно неожиданно всплыли в ее сознании: «Знания могут компенсировать отсутствие многого…»
«А могут ли знания компенсировать любовь?»— спросила себя Вала.
Могут ли знания смягчить ее зависть к женщинам, которых любят только потому, что они любимы, а не оттого, что у них много денег?
Раньше она никогда не относилась серьезно к своему богатству. Но сейчас, думая о миллионах, которые отец ей завещал после своей смерти, о миллионах долларов, приращенных с годами, по мере того, как все больше нефти выкачивалось из нефтяных скважин, Вада понимала, что ее мать была права, говоря о том, что ее дочь не похожа на других девушек.
Могут ли мужчины смотреть на нее и не замечать того золотого пьедестала, на который она возведена, возвышаясь над обычными смертными?
Вся Америка была одержима жаждой богатства. Ради него американцы работали до изнеможения, мечтали о нем, золото мерещилось им везде! Они искали его и находили.
Деньги, деньги! Все больше и больше денег! Американцы свято верили, что за золото можно купить все, что пожелаешь.
«Кроме одного, — сказала себе Вада, — кроме любви!»
Уголек выпал из камина; Вада встала, вспомнив, что ее мать хочет видеть ее за чаем в другом платье.
Вада подумала, что переодевание, эта бесконечная смена костюмов, для богатых — один из способов хоть чем-то занять свое свободное время.
К завтраку они появлялись в утренних платьях, катались верхом в амазонках — костюмах для конных прогулок. Были специальные платья для ленча, а послеобеденные туалеты надевались для вечеров с гостями и для приемов.
К чаю американка надевала платье мягких линий, подчеркивающее женственность. Казалось, это гармонично сочетается с серебряным чайником на серебряном подносе и было раболепски скопировано с чаепитий в Англии — у тех же сословных кругов, к которым принадлежали Хольцы.
Но, конечно, к обеду, даже в кругу семьи, дамы предпочитали вечерние наряды с глубоким вырезом. Спускаясь в них по лестнице, они ослепляли своим блеском глаза одного, самое большее — двух безразличных слуг.
«Переодевания, переодевания!.. — повторяла Вада самой себе, идя по коридору. — Уверена, что этот заведенный порядок — часть какого-то гигантского ритуала, возможно даже игры, предложенной кем-то, кто манипулирует нами, беднягами, словно пешками».
Представив все это, она рассмеялась, но когда вошла в свою комнату, задержалась в дверях и стала ее осматривать с внезапно возникшим неудовольствием.
Комната изобиловала разными художественными безделушками и была обставлена в соответствии с распространенными представлениями об идеальной спальне молодой девушки. Медную кровать с изысканно украшенным изголовьем и основанием по краям обрамляли оборки. На туалетном столике с прекрасным зеркалом лежала белая муслиновая салфетка; сквозь плетения ее ткани были протянуты тонкие розовые ленточки, которые завязывались бантиками. Шторы, тоже розовые, обшитые бахромой и украшенные кисточками, были присборены и подвязаны кружевными и бархатными шнурами. Все это выглядело игриво и беспечно; казалось, что здесь обитают шаловливые дети.
Мебель была вручную расписана птичками и цветами. Небольшие скульптурки и другие предметы искусства аккуратно разместились по полочкам и шкафам.
Вада не могла припомнить ни одного своего дня рождения или Рождества, чтобы ее мать не преподнесла ей, среди множества прочих подарков, фарфоровые статуэтки, чаще всего в виде дрезденских пастушек. Здесь же были художественные изделия из серебра, золота, из полудрагоценных камней и фарфора, изображающие людей и животных. Комнату переполняли всевозможные маленькие коробочки, шкатулки, многие из них не представляли никакой ценности, но выглядели привлекательно и забавно. Все они имели определенное назначение и считались во вкусе юных особ.