Екатерина Гейзерих - Охра стр 8.

 Как ты узнала? Мы никому не говорили. Он молчал!,  вдохнула Мэри воздух.

 Так все-таки правда?

 Правда! Правда! Правда, правда, правда, правда!,  зажала Мэри руками лицо и мотала головой из стороны в сторону, как пятилетняя девочка. Она мгновенно вскочила на ноги и даже немного подпрыгнула от осознания всей правды. Две женщины, обремененные судьбой, обстоятельствами и запахом жира от котлет, стояли посреди улицы, как две одинокие птицы, махали крылами, дышали грудями, шевелили губами и недовольно глядели друг на друга, не видя общности между ними они обе были недовольны тем, что имеют.

 И когда?

 Он пока не решил.

 А когда сказал?

Мэри замялась.

 Он Он не прямо сказал, просто сказал, что поженимся. Я надену белое платье, он костюм. Посидим в рюмочной, отметим.

 Ты лжёшь. Maman никогда не допустит, чтобы свадьба проходила в рюмочной!

 А что, предыдущая жена была богаче и оплатила банкет в ресторане на Невском?

 Не понимаю, о чем ты.

На террасу вбежала Катя и замахала руками.

 Хватит болтать, идите внутрь,  крикнула она, злясь на беспечность Мэри. Так часто бывает яркие и необычные события злят нас, когда мы являемся их участниками, хотя посетители кафе отдали бы любые деньги за спектакль, и приходили бы снова и снова, будь он ежедневным. За Мэри и Мариной прошмыгнула в кафе длинная аристократичная тень.

Мэри напротив Марины. Несколько лет разницы и вот уже две пропасти глядят друг на друга в голодном разочаровании. То Алена, то Катя заглядывали к ним в созданную наспех вакуоль враждебности, но быстро уходили мало кто выдерживал флюиды женской ненависти, не имея к этому отношения.

 Вцепилась. Вцепилась, как кошка цепляется за котят, да только что тебе он? Птица перелетная, ястреб он, что ему ты?,  Марина цокала языком, как прокатная уставшая лошадка. Цок-цок.

 Ястреб? Все мы ястребы больше, чем он. Ты, я, мать твоя Птицы хищные. А он? Голубь. Форменный голубь твой брат. Ненавидите меня? Ненавидьте. Своих ненавидят, дружат с теми, кто ниже. А если я ваша?,  Мэри ударила себя по груди и взметнулась бровями. Марина молчала и смотрела в сторону.

 Боишься, что квартиру у тебя отниму? Ты за этим пришла? Наследство стеречь? Смешные вы, ей богу. Да когда до детей дойдет, я уже со ста другими буду. И ты это знаешь. Зачем он мне сейчас? Я не знаю. Люблю его? Я не знаю. Хочу его? А если и так. Вот получу решу. Дерзкая я, понимаешь? Некуда мне идти. Только замуж.

Мэри хлопнула кулаком по прогорклой стене, измазанной маслом и салом.

 Пышками торговать? Да черт бы их побрал, эти пышки, поэтические вечера, грязных мужчин, нечистотных женщин. Могу я хоть на миг стать порядочной, чтобы доказать, что я такая, как ты, например? Что ты нос вор-р-ротишь? Что глазами вертишь? Не то говорю? Не могу я по-барски жить до тридцати четырех лет, отказывать Игорям и режиссером. Что смотришь? Что смотришь, коренная петербурженка?

 Ленинградка.

 Что?

 Я в Ленинграде родилась,  ответила Марина и замолчала. Она пришла воевать, а вот убивать забитую в угол курицу не хотела. Мэри смотрела исподлобья, как ребенок, зажавший в монету кулачок. За неё было обидно и больно, и сестринская любовь полнилась в Марине с каждой секундой все более. Брата было уже не так жалко буйный он был и буйным бы остался. Не знала она, как любить брата, этого взбалмошного героя газетных полос. Но Мэри, такая простая и понятная Мэри, как будто с Марины писаная, только моложе и неопытнее, еще с верой в то, что после свадьбы будет вторая, что будут мужчины, что женщины с каждым годом становятся сильнее и могут позволить себе больше, ах Мэри

 Как же ты глупо тратишь время, Машка,  горько усмехнулась Марина. Мэри молчала она заметила в сквозившей улыбке нечто, чего боялась сама.

 Знай же, что, как бы я тебя по-женски не уважала, Мэри. Хоть ты и бойкая женщина, и труженица. Но препятствия мы тебе чинить обязаны. Это наша доля такая, Мэри. Нравишься мне ты до ненависти. Хорошая ты. Хорошая. Лучше всех нас, проклятых пылью антресолей и хрустальных ваз,  Марина встала из-за стола и покачала головой,  Зря ты это затеяла. Maman мезальянса не допустит.

Белый халат удалялся в дымке кафейных углов. Мэри осознала всю глубь одиночества, но было уже поздно. Она сказала, да и летчик не спорил с ней, да и вся улица слышала, что Мэри наденет белое платье, а летчик черный пиджак, посидят они в пышечной, выпьют. Что будет свадьба, а потом запах котлет, а потом целая вечность и гробы, гробы, гробы