Всего за 199 руб. Купить полную версию
Голубые глаза Гриши светились в темноте, он был безумен. Цыганка выпила залпом стакан, сплюнула горько-кислую слюну и протянула руку, обремененную золотым приданым времен первого подшитого подола браслетами и кольцами. Вино было налито вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь и вновь. И еще немного.
Добрый ты, вином угостил, как сестру свою. И не заметил, как старуха всю бутылку выпила. Раз не из алчности, а по глупости просишь, будут тебе крылья. Ты еще не падал и не знаешь
Куда уж падать дальше, усмехнулся летчик и выбросил пустую бутылку в кусты, как выбрасывают из сердца любовников.
Может и болото у тебя, в котором ты душой застрял. Только ты ничего, кроме своего болота, не видел. А вот когда дам тебе крылья, когда полетишь, а после упадешь в болото опять тогда узнаешь, что такое настоящая боль.
Крылья, значит, дашь мне? Ну давай!, летчик крикнул и распахнул руки в сторону. Он поднял цыганку и закружил её над собой, Птица не дала мне крыльев, не взяла с собой, так ты хоть дай. Боль пусть болит, а как еще чувствовать себя живым, если не болит нигде?
Цыганка хохотала премерзко, сверкала золотыми зубами и трясла черной копной волос.
Ну пусти, молодчик, пусти. Анда че форо сан? Полно меня вертеть, ты жизнь свою поверти сначала. И её не мучай, не виноватая она.
Птица?
Каждая, что будет с тобой.
Тебе-то откуда знать.
А я за женщин говорю. Ты из тех, кто нас губит. Не губи. Глупый ты и счастливый, не виноваты мы в том, что умны и несчастны. Не мучь нас, бахталэ.
Цыганка подмигнула, перевернула золотой перстень на руке камнем в ладонь и поковыляла назад в темноту. Высоко-высоко в небе горела звезда, её ледяной синий цвет отражался в ряби каналов. Летчик вскинул буйную голову и смотрел, жадно смотрел на звезду. Вдруг звезда качнулась вниз. Упала. Резко так, будто и не была наверху. Охра рухнула на траву, вскочила, прыгнула, встрепенулась, отряхнулась и погладила себя по бокам. Цела, лебедушка.
Какой конфуз, бормотала она.
ТЫ!!!!, пьяный летчик заорал от негодования.
Мы знакомы?, её белые ресницы затрепетали.
Ты!, тыкал в Охру Гриша пальцем, но никак не мог попасть в цель, Ты обещала меня забрать с собой! И с тех пор ни разу не появилась!
Я? Но ты человек!
Ты обещала! Я ждал тебя весь вечер, утро, день, я приходил каждый раз на крышу. Неделю ждал, месяц ждал! А ты не шла. Я уж и забыл
Меня? Значит, ты встретил кого-то еще?, спросила Охра и загрустила. Она вдруг что-то потеряла.
Мы знакомы давно, он смотрел ей прямо в глаза, пока выдыхал "да" через ноздри.
Она лучше меня?
Она хотя бы приходит, когда её ждут.
Она человек?
Да.
Она красивая?
Летчик не ответил. Красивая. Охра смотрела на него выпытывающее, будто хотела поглотить лицо и выклевать глаза. От её наивного испуга захотелось выстрелить в пернатую грудь. И в туалет. Писать очень хотелось. Летчик подошел к птице, развернул за плечо и поцеловал в губы, сильно, страстно, как солдат, вернувшийся после войны в родной город. Она обмякла пожухлой травинкой под тоннами первоморозного снега. Охра повисела на руках Гриши, но не смогла справиться со смутным сомнением и отстранилась. Она чувствовала жар человеческой кожи, чувствовала, как под гладкой кожей пульсируют вены и хрустят молодые кости. Летчик накричал на неё, но был высок и красив. Воздух пьянил.
Тебе неприятно?, он пытался поймать её серебристый взгляд, Обычно от меня ждут поцелуя. Я привык, что женщины сами хотят
Нет, просто, голос Охры дрожал.
Ты научишь меня летать?, он перебил её.
Разве тебе не дадут скоро крылья?
Да, но я пока мог бы поучиться у тебя. На будущее. На всякий случай. То есть когда у меня будут крылья, я буду уже уметь, это же лучше, да?, он с надеждой смотрел на хрупкую птицу. А она думала о поцелуе и кусала губы.
Знаешь, у людей странный вкус, наконец ответила Охра, Птицы пахнут сеном и зернами, ветром и небом, а ты похож на бездонное, темное, глубокое, как сам ад, соленое море. Оно настолько соленое, что если в него опустить хоть палец, можно высохнуть до конца. И тогда совсем ничего не останется, только оболочка. Внутри будет пусто. Я видела такое море когда-то давным-давно, но страну не помню. И жизнь моя была совсем другой. До тебя.