Всего за 149 руб. Купить полную версию
Так вот почему Римма Феликсовна каждую нашу встречу буквально заставляла меня бросить ночные кормления Теодора? Намекала, что мне пора начать худеть, чего я пока не могла сделать, потому как двухлетний сын должен был получать полноценное молоко?
Оль Глеб не мог такого сказать точнее, причина в чем-то ином. Не в твоем лишнем весе. Да и не верю я, что он от тебя гуляет.
Я хмыкнула, отирая вновь побежавшие по щекам слезы, а мама, встав рядом со мной, обняла меня за плечи и прибавила:
Нужно подумать, что могло произойти. И не замешана ли в этом Римма.
Римма Феликсовна? нахмурившись, спросила в ответ.
Как будто у нас в окружении Римм было с избытком.
Да. Мне кажется, в последнее время она стала к тебе очень придирчива. Ты мягкая, тебе проще сгладить и сделать так, как нужно другим. Римма всегда этим пользовалась, но по-другому она и не может. Она же у нас королева, усмехнулась мама, но тут же поджала губы и, отойдя, вновь устроилась на диване.
А вообще тебе действительно стоит заняться своим здоровьем. Она вскинула руку, давая понять, чтобы я дослушала, и с жаром продолжила: Федя уже взрослый, его вполне можно отучать от груди!
Но педиатры во всем мире и воз говорят, что кормить до двух оптимально, возразила я.
Когда Тео родился, мною были перелопачены тонны информации о материнстве. Одна из которых гласила, что длительное вскармливание залог будущего здоровья для ребенка. И для этого приведены множество исследований.
Конечно, мне хотелось сделать для сына все и даже больше. Я видела, с каким трепетом свекровь до сих пор относится к Глебу, своему единственному сыну. Несмотря на то, что ему уже тридцать семь. Да, она рано потеряла мужа, а Глеб отца, но причина была далеко не в этом. Для нее это было проявление любви, как и для меня.
До двух прекрасно, кивнула мама. Феденьке же как раз третий годик только пошел.
Я прикусила нижнюю губу. Последним, что стала бы делать худеть для того, чтобы муж меня не бросил. Оправдывать чужую нечистоплотность своими набранными килограммами я уж точно не собиралась. И для меня выход был лишь один. Развод.
Но мама была права мне действительно стоило заняться собственным здоровьем, потому что в последние два года своей жизни я только и делала, что думала прежде всего о муже и сыне.
Сейчас Глеб приедет, и я с ним поговорю, решительно сказала мама, поднимаясь и направляясь к выходу из кухни. А сейчас нужно выпить чаю и успокоиться.
Но он наговорил мне столько ужасных слов
Снова захотелось реветь в три ручья, что в целом было весьма закономерным.
Будем разбираться. Я на твоей стороне, родная, ты же знаешь.
Приостановившись, мама протянула мне руку и повторила:
А сейчас чашка успокаивающего чая. И точка!
***
Ты ей сказал? с порога, не успел Глеб зайти в квартиру, спросила мать.
Он инстинктивно нашел глазами сына. Тот сидел на стульчике для кормления и методично размазывал по лицу и столешнице кашу. Возникло дурацкое чувство неудобства перед Тео.
Теодор. На этом имени настояла мама, хотя, они с Олей выбирали между Максом и Романом. Никакими Теодорами в том, как хотели назвать ребенка, там и не пахло.
Сказал, мрачно отозвался Глеб.
Увидел удовлетворение на лице матери, разулся и прошел к сыну. Вытащил его из стульчика, понес умываться.
Ребенок опять перестал есть овощи! донесся Глебу в спину недовольный голос матери. Если Оля станет закармливать его тем, от чего ее разнесло до размеров слонихи, он будет кататься по детскому садику колобком!
Мы сами с этим разберемся! огрызнулся Глеб и, зайдя в ванную, заперся с сыном там.
Давящее чувство, которое возникало всегда, когда был в квартире мамы, сейчас было особенно острым и тяжелым. Он любил мать. Безмерно. И так же безмерно был ей благодарен.
Отец Глеба погиб, когда мальчику не исполнилось и шести. Но он до сих пор помнил, как тогда переживала мать. Пожалуй, с возрастом он сам начал приходить к пониманию в словах матери, что он спас ее, а она его, стопроцентная правда.
Римма Феликсовна была из тех матерей, которые ради ребенка любому глотку перегрызут. И из тех, кто, по ее словам, любят раз и навсегда. Потому после смерти отца она больше так никого и не встретила и всю жизнь посвятила ему, Глебу.
Умыв Тео, который лопотал, перемежая узнаваемые слова чем-то неразборчивым, он промокнул личико сына мягким пушистым полотенцем, на котором было вышито его имя, и повернув ребенка к себе, посетовал: