Всего за 299 руб. Купить полную версию
Дай ты с нами посидишь, Гриша; знаешь, завтра праздник какой!
Чело его при слове «праздник» действительно разглаживается, и я вижу, что прихоть моя будет исполнена.
Через пять минут являются на столе яблоки и виноград и бутылки тенерифа, того самого, от которого и жжет и першит в горле. Мальчуган, минуя сластей, наливает рюмку вина и залпом выпивает ее.
Ишь шельмец какой! замечает Гриша.
Я всматриваюсь между тем в мальчика. Лицо его очень подвижно и дышит сметкою и дерзостью; карие и, должно быть, очень зоркие глаза так быстры, что с первого взгляда кажутся разбегающимися во все стороны; он очень худощав, и все черты лица его весьма мелки и остры; самая кожа, тонкая и нежная, ясно говорит о чрезвычайной впечатлительности и восприимчивости мальчугана. Я вижу, что он начинает нравиться даже Грише, потому что тот, поглядывая на него, изредка проговаривается: «Ишь постреленок!», что доказывает, что он находится в хорошем расположении духа.
Что ж ты не берешь яблок? спрашиваю я.
На что мне?.. Разве сестрам взять?
А много у тебя сестер?
А кто их знает? я не считал
Ишь пострел! отзывается Гриша.
Как же они теперь праздник встречают?
Спят, чай Намеднись тятька приговаривался, что свинью убить надо
Ну, а велики ли у тебя сестры?
Одна есть большая, а другие мелюзга.
И мать у вас есть?
Как же! этого добра где не водится! только, надо быть, тятенька ей скоро конец сделает больно уж он ноне зашибаться зачал это, пожалуй, и не ладно уж будет!
За что ж он ее бьет?
За что бьет! пришла не так, и ушла не так! вот и бьет!
Мне становится грустно; я думал угостить себя чем-нибудь патриархальным, и вдруг встретил такую раннюю испорченность. Мальчишка почти пьян, и Гриша начинает смотреть на него как на отличную для себя потеху.
Вели закладывать поскорее лошадей, говорю я Грише.
А что-с! видно, наскучили мы вашему благородию? спрашивает мальчуган.
Скажи, пожалуйста, откуда ты выучился называть меня «благородием»? откуда перенял все эти романсы?
Нешто мы образованного опчества не знаем?
Скажите на милость! тоже об образовании заговорил! удивляется Гриша.
Через четверть часа докладывают, что лошади готовы, и я остаюсь один. Мне ужасно совестно перед самим собою, что я так дурно встретил великий праздник. Зато Гриша очень весел и беспрестанно смеется, приговаривая: «Ах ты постреленок этакой!» Я уверен, что в сердце его не осталось ни тени претензий на меня и что, напротив, он очень мне благодарен.
Я ложусь спать, но и во сне меня преследует мальчуган, и вместе с тем какой-то тайный голос говорит мне: «Слабоумный и праздный человек! ты праздность и вялость своего сердца принял за любовь к человеку, и с этими данными хочешь найти добро окрест себя! Пойми же наконец, что любовь милосердна и снисходительна, что она все прощает, все врачует, все очищает! Проникнись этою деятельною, разумною любовью, постигни, что в самом искаженном человеческом образе просвечивает подобие божие и тогда, только тогда получишь ты право проникнуть в сокровенные глубины его души!»
Душа моя внезапно освежается; я чувствую, что дыханье ровно и легко вылетает из груди моей «Господи! дай мне силы не быть праздным, не быть ленивым, не быть суетным!» говорю я мысленно и просыпаюсь в то самое время, когда веселый день напоминает мне, что наступил «великий» праздник и что надобно скорее спешить к обедне.
М.Е. Салтыков-Щедрин
Святочный рассказ
(Из путевых заметок чиновника)
I
В 18**году, и именно в ночь на Рождество Христово, пришлось мне ехать по большому коммерческому тракту, ведущему от города Срывного к Усть-Деминской пристани. «Завтра или, лучше сказать, даже сегодня, большой праздник, думал я, нет того человека в целом православном мире, который бы на этот день не успокоился и не предался всем отрадам семейного очага; нет той убогой хижины, которая не осветилась бы приветным лучом радости; нет того нищего, бездомного и увечного, который не испытал бы на себе благотворное действо великого праздника! Я один горьким насильством судьбы вынужден ехать в эту зимнюю, морозную ночь, между тем как все мысли так естественно и так неудержимо стремятся к теплому углу, ехать бог весть куда и бог весть зачем, перестать жить самому и мешать жить другим?» Мысли эти неотступно осаждали мою голову и делали положение мое, и без того неприятное, почти невыносимым. Все воспоминания детства с их безмятежными, озаренными мягким светом картинами, все лучшие часы и даже мгновения моего прошлого, как нарочно, восставали передо мной самыми симпатичными, ласкающими своими сторонами. «Как было тогда хорошо! отзывался тихий голос где-то далеко, в самой глубине моей души, и как, напротив того, все теперь неприютно и безучастно вокруг!»