Всего за 299 руб. Купить полную версию
За что содержишься?
Молчание.
За что он?
Квартальный, поглядывая поспешливо на арестанта, назвал его преступление.
Странное и отвратительное дело.
А кто же другой участник?
Художник тут, сейчас увидим.
Я его оговорил напрасно, сказал арестант.
Зачем же оговорил?
Так, по злобе.
Лжет, вмешался квартальный. Взяли вместе, сознались и говорили в одно слово, а теперь надумались.
Вышли из камеры.
Скажите, пожалуйста, спросил я квартального, что дало повод подозревать такую странную связь?
Ничем не занимался, а жил хорошо, ну и стали за ним смотреть; а тут случился обыск: нашли бриллиантовые кольца, тонкое белье и другие вещи, ему не следующие; стали спрашивать: откуда взял, все и вышло наружу.
Сами сказали?
Сами.
Следующий N молоденький француз с розовыми щеками, одет в полинявшие светлые панталоны из летнего трико и сюртук из той же материи. У него в комнатке чисто, на столе лежит какая-то книга, и кровать закрыта одеялом. Он содержится по делу о фальшивых ассигнациях. Оправдывается и говорит с чистым парижским акцентом.
Дальше молодой мужик с совершенно глупым лицом «по оговору воровства». Лицо немытое, чернее грязной онучи, на койке скомкана свитенка, и больше ничего нет. Вонь душит так, что нельзя говорить. Во всей фигуре арестанта заметна совершенная опущенность.
Откуда ты? спрашивает г. Л.
Из тюрьмы.
Давно был у допроса?
Три недели.
Это необходимый вопрос, сказал мне г. Л., когда мы вышли из камеры. Если недавно допрашивали, значит, дело идет, а если давно не было допроса, то нужно как-нибудь пододвигать.
А что называется давно?
Ну вот, например, три недели это давно.
Я вспомнил одного моего знакомого англичанина, с которым мы почти ежедневно видимся в течение полугода и который никак не привыкнет, что на вопрос: который час? ему отвечают: пятый или десятый. Он всегда ожидает, что ему скажут тридцать две минуты пятого или сорок семь минут десятого, и сердится, что люди так не точно выражаются о драгоценнейшем сокровище, о времени. Что, если бы он послушал, как дорожат этим сокровищем в 3-й адмиралтейской части! Впрочем, пренебрежение временем, точно так же, как и неуважение к своему слову, у нас делается по простоте; это, похоже, отличительные черты, характеризующие нашу отчизну.
Я помню, что лет пять назад в самый разгар винокурения на одном заводе в П-ской губернии недоставало рабочих. Является артель человек в 15.
Хотите работать, братцы? спрашиваю я.
Да, наймаемся, отвечает артельный староста.
Откуда вы?
С ского завода.
Что же вы там не работали?
Да так.
Как так?
Не подхоже нам там работать.
Харчи, что ли, плохи?
Да и харчи.
А расписку у управляющего взяли?
Нет, расписки нету-ти.
Так как же я вас приму? Может, вы там забрали вперед?
Ничего. Что вы опасаетесь?
Да не могу, братцы. Дело соседское, еще история из-за вас выйдет.
Ничего, отвечают несколько голосов. У нас из этого просто. Вам какое дело? Мы наймаем-ся и только.
Нанимайте, шепчет мне стоящий возле меня подкурок. Что нам за дело? Нешто мало этого бывает? У нас из эвтого просто, прибавляет он в виде неопровержимого аргумента.
Поприсмотревшись, и я понял, что все это действительно очень просто, и даже перестал опасываться принимать рабочих, не исполнявших своих обязанностей к прежним нанимателям, потому что не принимал их я, они шли к соседу и нанимались у него по той же самой простоте. Видно, не нами эта простота началась, не нами она и кончится: только мой знакомый англичанин никак этого не возьмет себе в толк, отчего у нас изо всего так просто, и я объясняю себе его недальновидность вредными последствиями западной цивилизации.
Но возвратимся к тюрьме 3-й адмиралтейской части.
В первой комнате третьего этажа, расположенной точно так же, как второй, сидит опять молодой француз. Ему на вид лет 20; одет в поношенный суконный сюртук; в комнате все в порядке, постель закрыта одеялом. Арестант говорит прекрасным парижским языком и жалуется на медленность по его делу. Он содержится за то же преступление, как и первый француз, которого мы видели в одной из одиночек второго этажа. Рядом с его комнатой комната художника, обличаемого в одинаковом отвратительном преступлении с русым парнем, который содержится во втором этаже.