Всего за 479 руб. Купить полную версию
Петр Иванович, завтра слушается дело Костомарова. Как вы на это смотрите?
А ты сколько взял за защиту?
Ну, сколько бы я ни взял, а вы сколько возьмете?
Судья заламывает сумму, превышающую гонорар адвоката. Тот восклицает:
Помилуйте, не могу же я свои доплачивать?
Ну, как хочешь, тогда буду судить по закону.
В это время судья вскакивает и подбегает к окну:
Смотри, смотри, опять к нему понесли!
Адвокат смотрит и видит, что какая-то женщина несет в кошелке живого гуся на квартиру секретаря:
Это, кажется, жена Антипова. Завтра же назначу его дело к слушанию, он у меня теперь не вывернется.
Но вот входит в кабинет судьи цыган (они частенько носят фамилию «Мирошниченко», а имя «Максим»). Улики налицо: он был задержан с краденой лошадью на ярмарке. Хотя цыган и уверял, что в сущности не он украл лошадь, а она его, так как он по ошибке сел на нее, а она как сумасшедшая помчалась, скакала 35 верст и остановилась у ярмарки, ввиду публичности разбора дела адвокаты не могли гарантировать цыгану оправдания, и он пошел по совету добрых людей к самому судье.
О чем они говорили осталось неизвестным, так как разговаривали они наедине. Но на следующее утро, когда в суд явились судья и секретарь, было обнаружено, что одного шкафа с делами на месте не оказалось. Шкаф был небольшой, жиденький, отнятый у какого-то крестьянина. Был составлен протокол о краже шкафа из народного суда. В протоколе указывалось, что «злоумышленники» проникли в здание через незапертое окно и в него же вытащили шкаф. По следам колес и подковам лошадей было установлено, в какую сторону уехали похитители, а дальше на главной дороге все следы смешались. Пропало около ста дел, в том числе и дело цыгана. Если бы было уничтожено только дело цыгана, его можно было бы восстановить путем передопроса потерпевшего и свидетелей. Восстановить же сотню дел было невозможно. При уничтожении одного дела могло пасть подозрение на секретаря или судью. Здесь же все было чисто.
Но дела Костомарова и Антипова не пропали. Они были переложены почему-то в другой шкаф. Позже похищенный обгорелый шкаф с пеплом от дел был обнаружен в глухом месте за станицей. Протокол о вещественных доказательствах был приобщен к делу «о неизвестных злоумышленниках», сданному в архив.
Еще один народный судья, Разумов, в дальнейшем получивший повышение и должность члена краевого Краснодарского суда. Плюгавенький человечишко, где-то учившийся, облик мелкого мещанина, и, конечно же, член партии.
Я никогда не давал взяток ни судье, ни следователю, ни прокурору. Для меня было унизительным входить в какие-либо сделки с людьми, которых я презирал. Давая взятку, «лиходатель» должен и сам испытывать то моральное падение, до которого дошел «лихоимец». Я проигрывал большие дела, бледный и взволнованный приходил домой, мне стоило огромного труда проводить эти дела в дальнейших инстанциях. А вот судья Разумов был на откупу у одного из адвокатов. Как-то в беседе с этим коллегой у нас завязался о том разговор. Он мне сказал:
Ты просто дурак. Ты доказываешь этим бандитам, что существуют какие-то моральные принципы, идеи справедливости, ссылаешься на законы, на решения Верховного суда, рассыпаешь бисер ораторского искусства перед этими свиньями (между прочим, он сам был интересным оратором с хорошим мужицким стилем). Значит, ты относишься с уважением к советскому судебному институту и к власти и взываешь к каким-то моральным убеждениям этих негодяев. А я делаю так, как поступает человек, которого разбойники поймали ночью на большой дороге, связанного приволокли в лес к костру атамана: «Кошелек или жизнь?». Я отдаю кошелек. Представь себе, сменится власть, кто может мне поставить в вину, что я откупался от бандитов, а на тебя, пожалуй, посмотрят косо. Ты подумай, сколько большевики выиграли на честности интеллигенции, которую они заставили на себя работать, а затем расстреляли. Все эти офицеры, инженеры, доктора, агрономы, бывшие судебные работники в силу своей духовной честности работали добросовестно и укрепляли этим советскую власть, а затем по миновании надобности их выводили время от времени в расход. Так стадо барашек стригут, доят, делают из молока брынзу, а затем под нож. Баранину все же едят, а эти пошли как объекты террора для устрашения «неустойчивого элемента», т. е. пошли в навоз для удобрения почвы советской власти. Они думали или, правильнее считать, обманывали себя и утешали тем, что служат народу, науке и прочей чепухе, какая бы при этом ни была власть. А вот я разлагаю советский аппарат.