Всего за 199 руб. Купить полную версию
По-моему, сейчас нужно в первую очередь молиться, чтобы он выжил, тихо перебивает его профессор, уставившись на дорогу, Если он выживет, молись, чтобы он оказался нормальным. Этот малыш был свидетелем того, как мы убивали его родных, и сам пережил такие ужасы, что даже трудно представить. Чудо, если после всего этого, он сохранит хоть крупицу рассудка. Ты сам видел, что творилось с ним пару часов назад. Он не говорит и не понимает. И я не уверен, что он сможет когда-нибудь научиться этому. Но если это произойдетесли он хотя бы начнет пониматьТогда и решим, что он должен помнить, а что ему будет лучше забыть.
А ты сможешь? тихо спрашивает индеец, но не слышит в ответ ничего, кроме разочарованного вздоха и всхлипа.
Снова проверяет пульс мальчика, подносит руку к его носику. Как утешает это легкое дыхание этот едва ощутимый теплый ветерок, крадущийся по коже руки! Робкие потуги ухватившейся за соломинку жизни
Держись, маленький, ты должен выжить! Мы справимся! Все для тебя сделаю! Слышишь? Все! Только дыши, сынок! Просто дыши, мой милый
Как же все-таки его зовут? проговаривает Хакобо, мне бы хоть это узнать.
Да как уже узнаешь? Вряд ли, этот урод называл мальчонку по имени.
А ты сам, разве, не Я имею в виду, разве, МакЛейн тебе не говорил?
Угрюмо и молча профессор мотает головой.
Ладно. Ну, раз я даю ему новую жизнь, значит, дам и новое имя. Отныне он
II
Террористы?
Мы террористы
Нет, это не звучит гордо. Это звучит нелепо.
С яростью комкаю и выбрасываю в ведро так не вовремя попавшуюся в руки газету. Гашу свет. Возвращаюсь в постель.
И без того кошки на душе скребут, а тут еще это «террористы»
Я даже не понимаю, что эти журналисты хотят сказать, обвиняя нас в терроризме.
Террорист от слова «террор» страх. Мы не ставим свое целью запугать. Мы по-прежнему лишь хотим освободить народ. Дело не в так называемом «терроре» дело в тиране.
Убийства в «Континентале»? Да, это сделали мы. Жертвы? Да не без этого. К сожалению. Но без этого было никак. Это наш способ действовать. Не запугивать, а целенаправленно пустить волну по всей вертикали власти. Так, чтобы она смыла того, кто стоит во главе. Утопила этого «благодетеля», заковавшего в цепи нашу страну. Странно. Мне даже в голову не приходило, что это можно назвать терроризмом Впрочем, чего я ожидала? Это ведь просто точка зрения. Вот для моего папаши и всей той правящей верхушки мы, действительно, террористы. Независимой прессы в нашей стране нет, поэтому неудивительно, что нас окрестили террористами в газетах. В нашей стране нет независимого мнения, поэтому нас считают террористами даже те, чью свободу мы отстаиваем, в чьих интересах ведем нашу войну. «Рабское сознание», как выражался Алессандро Сколько лет Моисей водил народ по пустыне, чтобы искоренить его? И неужели «раб» оказался настолько силен, настолько живуч, что целое поколение было заражено им, как неизлечимой болезнью?
Мы не собираемся ждать, пока умрет «последний, рожденный в неволе». Но постепенное перевоспитание «раба», на которое мы когда-то уповали, не принесло значительных результатов. Наверное, оно было уж слишком «постепенным». Наверное, и в самом деле болезнь раба была настолько запущена, что требовалось радикальное лечение. Хирургическая операция. Много крови и никакой анестезии Рамин в это верит. Теперь Алессандро верит ему.
Во что верю я? А ведь иногда стоит просто встать и разобраться, где, на каком этапе, я потеряла собственную веру и поддалась чуждому мне прозелитизму? Хотя, нет лучше не разбираться в этом вовсе, иначе придется признать, что собственной непоколебимой веры во что-либо у меня никогда и не былоСначала отец, потом Америка, потом Алессандро и наконец, Рамин вот они вехи моей аморфной истины.
Впрочем, насчет Рамина я еще не уверена
Но террористы?! Как все-таки странно и мерзко звучит это слово! Нет, в него я точно не верю. Это их мнение. Их предвзятое, ЗАВИСИМОЕ мнение!
В нашей стране вообще нет независимости. Только мы исключение. Мы единственная оппозиция вседозволенности нынешнего скрытого и лицемерного диктата. Того, что прикрывает свою истиную суть ширмой слащавой лжи, полагаясь на наивность её слушающих и в неё беспрекословно верующих. Это удручает, невыносимо гнетет. Но мы боремся за свободу. И, наверное, я верю в свободу. Как верю в него в Алессандро в человека, которому я сдалась, и которого я люблю больше жизни. Только вот