Всего за 199 руб. Купить полную версию
Утенок и негритенок
Передо мной за столиком сидит дама лет 30. Пухлые губы, огромные глаза, слегка развязная манера поведения. Ровно настолько, чтобы быть привлекательной, но в то же время осадить зарвавшегося. Она знает много, ой, много В самом конце 80-х, после Техникума Советской Торговли, она попадает сначала на лоток продавать фрукты, затем в ночной магазин торговать алкоголем, потом cтановится директором магазина и все жизнь удалась! И она шикарна. Как богиня Церера. Даже в вечернем наряде за ней мерещатся витрины Елисеевского гастронома, батарея советских коньяков, колбасы, обвязанные бечёвкой, пирамиды из банок рижских шпрот а какая у нее грудь!
В каких тюрьмах ты бывал?
Э-э-эда, вроде Бог уберег
Что ж, даже друзей посещать не приходилось? дама, казалось, вот-вот разочаруется.
Я вспомнил зиму 94-го, как вывозили из Матросской Тишины А.П. Баркашова. Тогда, по слухам, долгопрудненская братва предоставила Mercedes защитно-салатовго цвета, а я на только что купленной подержанной восьмерке шел в эскорте. Вспомнил Лефортово
Надо же мечтательно вздыхает дама Какие все люди-то приличные ЛефортовоМатросская Тишина а я-то все в Бутырку, да в Бутырку
Я провел детство в благополучной, в очень совковой семье. Родители практически идеальные советские люди, готовые по приказу партии и правительства отдать последнюю почку, не требуя никакой компенсации. Соответственно, так воспитывали и меня. Я должен был быть, как все, примерным коммунистом
Сейчас пытаюсь понять, где же они совершили ошибку. Где? Вроде бы все делали правильно. Я читал правильные книжки, смотрел правильные фильмы, выучил правильные ответы на вопросы. Но что-то пошло не так.
Уже во взрослые годы, общаясь с людьми, пережившими тюремный опыт, я узнал, что самое страшное от чего они испытали шок, были даже не издевательства и пытки, не жизнь по уголовным понятиям, а самым неожиданным и самым травматичным было то, что до некоторого часа Х ты еще кто-то, а после ты уже никто, звать тебя никак, у тебя нет ничего своего и даже твое собственное тело тебе не принадлежит.
Этот комплекс ощущений я впервые испытал, попав в детский сад первый шаг на пути советской социализации. Я стал тем самым винтиком в совершенно бессмысленном механизме хождения строем (парами) поедания невкусной (часто испорченной) пищи и каких-то бесконечных «мероприятиях», которые опять же сводились к либо хождению строем, либо к стоянию в строю и ожиданию чего-то.
Всем этим руководили 2 воспитательницы, Галина Кузьминична и Лидия Ивановна. Причем, как я уже сейчас понимаю, это были очень молодые и вполне сексуально привлекательные девушки. Старшей было максимум 25, но нам они казались злыми старухами. Я не помню, чтобы мы во что-то играли, или читали, или смотрели мультики телевизора в детском саду не было как такового, а видеомагнитофоны тогда можно было встретить разве что в Телецентре. Единственный урок рисования, который почему-то отпечатался у меня на всю жизнь это «Рисуем клубок ниток!». На листочке бумаги сначала ставим точку, затем начинаем вокруг нее водить карандашом получается более жирная точка, потом водим вокруг этой точки пока не надоест. Поздравляю клубок готов. Зато я очень хорошо помню, как нас строили, как нас наказывали, если нам становилось скучно и мы отвлекались на что-то более интересное по нашему мнению; помню, как мы давились невкусной резиновой кашей, которую обязательно заставляли съедать всю. Из педагогических приемов только унижение и насилие. Пинки, окрики и подзатыльники практически за все. Нет, это не был какой-то маргинальный детский сад, наоборот. Это был детский сад предприятия, то есть далеко не самый худший из таковых. Не районный, где содержались дети дворников, а с претензией на элитарность. Самая частая эмоция, возникшая у меня тогда тоска, обида. Самое частое обращение «тебе что, особое приглашение надо?!» «Ты что, особенный?!» «Все делают (едят, бегут, играют), а он не хочет!». Вот это «будь, как все!» было лейтмотивом советского детства, не только дошкольного, но и школьного, да и вообще всей тогдашней жизни.
При этом кому-то везло меньше и он становился тем, кого спустя 15 лет, когда он будет отдавать очередной долг Родине, станут называть коротким ёмким словом ЧМО. Ну, а кого-то будут чмырить.
Был у нас такой мальчик Коля Паршунин. Невзрачный, худой, стриженный под ёжик, выглядевший намного младше остальных, но это было еще полбеды. Был у этого Коли Паршунина один серьезный изъян он писался в кровать. Воспитательницы, вместо того, чтобы проявлять тактичность, поступали ровно противоположно всячески публично его третировали. Даже придумали ему погонялово Писулин. Как несложно догадаться, это все способствовало лишь ухудшению психологического состояния ребенка. Как-то раз (а дело было летом, когда детей и воспитателей вывозили за город) во время тихого часа Коля в очередной раз обмочился. Его, как обычно, подняли с кровати с большим скандалом. У воспитательницы в руках были ножницы: она готовила какую-то стенгазету или что-то для творческих занятий. И ей не пришло в голову ничего лучше, как «пошутить», что сейчас она Писулину отрежет пиписку. У несчастного Коли случилась истерика. Он повалился на пол, обеими руками вцепился в свое достоинство и начал биться в конвульсиях. Воспитательницы очень смеялись. Там вообще было много различных репрессий с сексуальным подтекстом. Например, ну в совке все делалось коллективно, в том числе у девочек была такая тема, как коллективное подмывание с последующей (коллективной же) заменой трусов. И то ли трусы вовремя не подвезли из прачечной, то ли еще какая-то хрень случилась, короче подмыться подмылись, а трусов нет. И тихий час. Не было бы особой проблемы, поскольку спальни мальчиков и девочек в разных крыльях здания. Но тут были зафиксированы какие-то нарушения, за которые положено наказывать. Скорее всего, девочки «не хотели спать» очень серьезное нарушение режима содержания! Естественно, провинившихся потащили через полздания отчитывать в спальню мальчиков. Просто отругать. Но обязательно в спальне мальчиков!