Всего за 149 руб. Купить полную версию
Значит значит надо выкручиваться, иначе получится как в детстве. В памяти возник случай, когда на заднем школьном дворе его мутузили одноклассники за то, что на школьном собрании он во всеуслышание рассказал о хулиганских поступках сверстников.
Гоняя эти странные мысли в совершенно ничего не соображающей после нескольких бессонных ночей голове, Коломзандер поднимался по мраморной, выщербленной десятками и сотнями сапог старинной лестнице. Ковровая дорожка из-под ног была убрана. По случаю войны, наверное. Но как следствие дорожку заменили неубираемые окурки и обрывки каких-то бумажек. Явный признак надвигающейся паники и деградации населения. Политрук, закусив губу, прошёл в свой кабинет, бросил планшет на стол, вечно заваленный всякой деловой макулатурой, кучей таких же, как в коридоре неубранных окурков, громоздящихся в хрустальных пепельницах, воняющих на всё ощутимое пространство.
Скорее всего, толстозадая уборщица Клара, получив вчера сексуальный отказ от хозяина кабинета, совсем оборзела. Она прекрасно знает, что мужчины не думают о сексе только тогда, когда сами им занимаются. Да и какой к лешему секс, когда всё вокруг рушится, падает, взрывается, уничтожается? А, может, смысл есть типа на прощанье, а? Хотя военное положение очень большое влияние оказывает на потенцию. Потенция кто её только придумал?! А если это же слово прочитать задом-наперёд? Получится: яиц нет, оп! Вот тебе и оп! Политрук тяжело опустился на большой кожаный диван, единственная для ответственного кабинета ответственного работника роскошь.
Что делать? Что ждёт страну? Немцы народ серьёзный и снисхождения, судя по всему, не будет никому. Вспомнят всё: и деньги, выделенные Ульянову-Бланку на революцию, и алмазы из Мирного, проплывшие мимо немецких банков, и заигрывание с жидовствующей Америкой. Педантичные немцы не прощают «кидал» и приберут до кучи всю страну.
Большинство сослуживцев политрука с лёгким сердцем поменяют хозяина, и с не меньшим усердием будут служить новому. Чё им, шестерёнкам, не всё ли равно перед каким денежным мешком чечёточку выкаблучивать? А вот таких как сам Коломзандер не помилуют: идеологические противники хотя, по большому счёту, какие к лешему противники? Фашизм и большевизм лягушки одного болота это знают все, но никто об этом никогда не говорит, потому что не положено, то есть не покладено.
Товарищ политрук, от этих не совсем весёлых нестандартных мыслей его оторвал голос вестового, который дабы не слишком беспокоить начальство просунул в дверь навсегда краплёную солнцем голову, и громким испуганным шёпотом взывал к хозяину кабинета. Товарищ политрук, вас Марцыпаныч к себе требует.
Кто? нахмурился Коломзандер.
Он не любил панибратства. И не собирался терпеть этого от подчинённых, да ещё за глаза. Тем более от вестового воняло чесноком, перебивающим застоявшийся перекурный перегар. К тому же, ремень у вестового всегда болтался на яйцах. Тоже мне, армейская заниженная талия!
Виноват, товарищ политрук, ещё больше испугался вестовой, вас вызывает товарищ Марципанов.
Руководитель особого отдела четвёрки товарищ Марципанов не нравился Коломзандеру своей замкнутостью, снобизмом, жестокостью поведения, но начальство не выбирают ему подчиняются. Тем более на такие должности абы кого и абы как не поставят.
Коломзандер по долгу службы пытался разнюхать кое-что сверханкетное о своём начальничке, только эти попытки почти сразу же стали известны самому подозреваемому, и Марцыпаныч всерьёз пригрозил подчинённому устройством какой-нибудь автомобильной аварии, если тот не прекратит совать любопытный нос в нелюбопытные истории.
Во всяком случае, вызывает значит, опять что-то серьёзное. Да чёрт с ним, с серьёзным, лишь бы не на фронт по злопамятству. Этого политрук боялся больше всего. Конечно, на фронте и при штабе можно пристроиться, но бережёного Бог бережёт. Лучше уж под крылом у проходимца мыкаться, но известного, чем попасть к какому-нибудь партийному ублюдку.
Сам политрук тоже бывал ублюдком и не раз, но умел прощать себе наделанные непредвиденные ошибки. На него тоже составляли досье, взвешивали все накопившиеся ошибки. Кто знает, сколько уже навзвешивали? Не пора ли отседова ноги делать к друзьям евреям в Лос-Анджелес? Но торопиться не стоило, может, есть всё же какой-нибудь противовес?
На всякий случай политрук снял со стены портрет великого ЭдмундОвича, открыл прятавшийся за «железным Феликсом» сейф, порылся в бумагах. Компромат, собранный на начальство, оказался настолько бедным и никчёмным, что полетел на письменный стол, в кучу других ненужных бумаг, подлежащих уничтожению, навсегда потеряв теплое место в потаённом шефском сейфе.