Думаю, я бы тоже подсела, если бы не малыш. Я сохранила его сначала в животе, а потом на руках только из-за смертельной обиды на свою собственную мать, только потому что не хотела походить на нее, повторять ее подлость. Мени потребовал назвать малыша Ариэлем, Ариком в честь своего покойного отца.
Того, которого ты зарыл под дюной? саркастически поинтересовалась я, хотя в принципе не возражала против имени.
У этого бандита хотя бы был отец в отличие от меня, моей матери и, видимо, моей бабки. А уж зарезал он этого отца или нет дело десятое Я имела в виду только это, не более того, но Мени ответил мне взглядом, от которого душа уходила в пятки у самых отвязных отморозков.
Вот что, Батшева, сказал он с расстановкой. Во-первых, Тора приказывает чтить своего родителя, даже если его пришлось положить под дюну за то, что трахал свою малолетнюю дочь. Во-вторых, ты знаешь обо мне слишком много. Слышала ли ты, что случается с теми, кто знает обо мне слишком много?
О чем ты, мамми? я постаралась усмехнуться как можно беспечнее. Разве я тебе не жена и не мать твоего сына? Разве я не родилась в квартале Джесси Каган?
Разговор происходил в преддверии ломки, когда Менахем Царфати был склонен подозревать всех и вся. Некоторое время спустя его арестовали. Следствие вели с широким охватом, давили на свидетелей, изобретали всевозможные ментовские трюки, сулили золотые горы потенциальным доносчикам и вроде бы даже нашли кого-то. Мени ушел в полную несознанку, молчал, как рыба, и эта стратегия оправдалась. Единственный дурачок, согласившийся свидетельствовать, не дожил до суда. Бедняга прятался в Мексике, но его достали и там. В итоге прокурорам пришлось ограничиться мелочевкой: Мени сел на три года, хотя мог бы получить с полдюжины пожизненных.
Когда наконец разрешили свидания, я поспешила к нему. Он уделил мне полминуты: ровно столько, чтобы сказать, что лично займется мною по выходу из тюрьмы. Не знаю почему, но Мени был уверен, что это я сдала его ментам. За время следствия его паранойя выросла десятикратно.
Я мог бы поручить другим, сказал он, прожигая меня «тем самым» взглядом, но такие вещи мужчина должен делать своими руками. Жди, сучка.
Мени, пролепетала я, обмирая от ужаса, ты ошибаешься, Мени. Я ни в чем
Но он уже отвернулся от меня к тюремщику, сигнализируя, что хочет вернуться в камеру. Следующие два года я провела в напряженной подготовке к предстоящему возвращению отца моего ребенка. Денег катастрофически не хватало. Мне платили пособие, кое-что подкидывала тетя Мали, время от времени подворачивалась подработка в приюте; остальное приходилось добывать уборкой чужих квартир и мытьем лестниц в подъездах добропорядочных кварталов. Жила я по-прежнему в Мениной квартире, но заранее присмотрела себе убежище в одном из ветхих домов Южного Тель-Авива, где ютились лишь суданские нелегалы и те, кому совсем некуда податься.
На что я надеялась? Наивно ожидать, что получится надолго спрятаться от того, кто с легкостью нашел сбежавшего штинкера в Мексике, за горами и морями. Но я и не планировала скрываться слишком долго. Мне хотелось продержаться хотя бы три-четыре недели, пока Царфати не подобреет на свободе, набив нос кокаином и отойдя от застарелой тюремной злобы. Тогда, возможно, у меня появится шанс уговорить его не вынимать из кармана смертоносную бритву.
И вот, в один прекрасный октябрьский вечер, забрав Арика из детского сада, я вернулась домой аккурат к телефонному звонку. На другом конце провода был смутно знакомый мужской голос.
Госпожа Батшева Царфати?
Да.
Добрый вечер. Это из полиции. Старший инспектор Шкеди.
Ну да, Шкеди, вспомнила я. Он допрашивал меня два года назад.
Что вам от меня надо?
Он вздохнул.
Вообще-то вы могли бы и повежливей. Я ведь со всей душой
Вы со всей душой посадили моего мужа, оставив меня одну с ребенком! зло выпалила я. Говорите, что надо, или я отключаюсь.
О! подхватил инспектор. Я ведь звоню именно в связи с ним. Не с ребенком с мужем. Мени Царфати выходит через неделю. Если, конечно, вы не опротестуете решение комиссии
Пол поплыл у меня под ногами. Через неделю всего через неделю
Алло! проговорил Шкеди. Вы еще со мной или уже в обмороке? Пожалуйста, примите мой совет, госпожа Батшева. На вашем месте я бы опротестовал
Я повесила трубку, не дожидаясь конца фразы. Идиот! О каком протесте он говорит? Протест, может, и задержит выход Мени на полгода или год, но уже точно лишит меня последнего шанса уцелеть. Я уложила Арика спать и долго сидела на кухне, свесив голову и опустив руки. Беда, сколько к ней ни готовься, всегда приходит внезапно. На следующее утро мы с малышом переехали в убежище, где намеревались прятаться от нашего любящего папочки. Эта девятиметровая комнатушка с отдельным входом была выгорожена хозяевами из поделенной натрое малогабаритной квартиры. В двух других частях проживало то ли двадцать, то ли сто двадцать суданцев и эритрейцев.