Я ждала, что он вот-вот перевернется на четвереньки, потом, задыхаясь, поднимется на ноги и вновь нависнет надо мной своей сто пятидесятикилограммовой тушей. Но вышло иначе: на шум прибежала проснувшаяся кукольная аристократка дЖаннет. Конечно, она прекрасно знала, что муж пристрастился играть с одной из ее кукол. Просто ему, как кормильцу и хозяину дома, дозволялись такие чудачества тем более что других кукол он не касался вовсе
Встав в дверях, Жаннет окинула взглядом картину и бросилась к мужу. Минуту-другую она, причитая, ползала вокруг него, как муравей вокруг дохлой мухи: заглядывала в глаза, щупала пульс, искала на шее артерию и даже пыталась делать искусственное дыхание. Затем повернулась ко мне. Ее рыбьи глаза сверкали от ненависти. Это был первый и последний раз, когда эта сушеная вобла проявляла какие-либо чувства не только ко мне, но и при мне, вообще.
Ты! провизжала она. Ты! Развратная тварь! Что ты с ним сделала, прошмандовка?! Ты убила его! Убийца! Убийца!..
Из чего я заключила, что муха, возможно, и в самом деле сдохла, хотя следует подождать с окончательными выводами. По опыту квартала Джесси Каган, далеко не всегда то, что выглядит трупом, оказывается таковым впоследствии. В больнице латают даже множественные ножевые ранения, а уж удар по фалафелям тем более. Приехала «скорая», и, хотя Жаннет успела натянуть на своего борова штаны, бывалому парамедику хватило одного взгляда, чтобы проникнуть в суть сюжета. Говоря с Жаннет, он то и дело косился на меня. Невзирая на крики сушеной воблы, которая требовала, чтобы я оделась и убралась вон из комнаты, я продолжала сидеть на кровати, прижавшись спиной к стене и грудью к простынке, моей единственной защите со стороны фронта.
Похоже на обширный инфаркт, сказал парамедик. Остановка сердца. Мы отвезем его в реанимацию, но вам следует приготовиться к самому худшему.
Жаннет взвыла.
Девочку мы тоже заберем, дождавшись паузы в вое, продолжил парамедик. У нее явные признаки шока. Думаю, помимо полиции, придется подключить социальные службы. Это ведь ваша дочь?
Дочь?! с ненавистью повторила Жаннет, заливаясь слезами. Какая она мне дочь?! Развратная тварь! Убийца! Это она его убила! Она! Так и запишите!..
Запишем, обязательно запишем
Парамедик подошел и слегка потряс меня за плечо.
Поедешь с нами, дочка. Было бы хорошо, если бы ты оделась. Ты меня слышишь?
Я взглянула на него и хотела сказать: «Слышу», но не смогла. Это очень странное ощущение, когда у тебя вдруг перестает ворочаться язык. Да что там язык даже рот. Рот попросту отказывается открываться для слов. Открывается для дыхания, для еды, для плевка но только не для слов. Удивительная вещь.
Парамедик удовлетворенно кивнул: похоже, моя реакция вернее, отсутствие таковой блестяще подтвердила его первоначальный диагноз. Нам пришлось ждать приезда второй «скорой», потому что вынести и погрузить тушу фалафельщика силами одной не представлялось возможным. Перед тем как сесть в машину, Жаннет сказала, что должна запереть дом, и предложила всем выметаться, включая меня.
Не позволите ей хотя бы одеться? без особой надежды в голосе спросил парамедик.
В тюрьме оденут! огрызнулась вобла. Вон! Все вон!
Больше я ее не видела. Фалафельщик Цвика и в самом деле отдал концы. В больнице меня сдали с рук на руки тетушке из социальной службы, которая долго, участливо и абсолютно безуспешно пыталась добиться от меня хотя бы звука. Затем к ней подключилась симпатичная девушка в полицейской форме с тем же результатом. В квартале Джесси Каган не говорят с ментами, но мое упорное молчание было совсем иной природы. Я ведь и сама не могла добиться от себя ни звука.
Наверно, это и называется шоком. Как-никак, я убила человека. Не борова, не хряка, не животное, не чудовище человека, хотя он и поступал со мной в точности как мерзкий чудовищный хряк. Да, в графе «причина смерти» записали «обширный инфаркт», или «ишемическая болезнь сердца», или еще какую-нибудь мудреную медицинскую фразу, но это ничуть не меняло того факта, что, не пни я его по фалафелям, он еще жил бы и жил. Получалось, что я убийца. Пусть невольная, пусть в пределах самообороны, но убийца. Я, Батшева Зоар, начавшая жить лишь в тринадцать лет, не нашла ничего лучшего, чем отметить начало своей жизни убийством. Наверно, это и в самом деле заслуживает шока.