Всего за 199 руб. Купить полную версию
А-а, узнал Пельмень. А куртка тебе не нужна? Новая?! Рыжая?! с новым зарядом восторга.
Не-е. Тепло ещё.
Ну, ладно, пойду я тогда, сказал Пельмень (резво подпиленным неудачей и) упавшим голосом. Просто, деньги нужны.
А кому они не нужны? Пожал плечами уши Банан и бросился навёрстывать упущенное время.
Которое, пока он разговаривал, убежало далеко вперед и куда-то затерялось. Ведь всё это время, как и боязнь опоздать на начало Представления, с силой тянули его на поводке предвкушения вперёд, как рослые собаки.
Спешно проходя мимо двора своего детства, он, с положенной каждому лирическому герою долей щемящей грусти, подметил, что ветром времени сорвало и куда-то унесло высокие (по памяти: желто-голубые) качели, сдуло с лица детской площадки, как упавшую кому-то на глаза прядь, коробку песочницы, выворотило мощный деревянный стол, оставив лишь старые шрамы ямок, обнесло подвал его юности, где они ящик на троих периодически распивали пиво, зубастыми решётками, да железными дверьми.
Вспоминая о том, как он сам в свои пятнадцать вслед за Лысым и Гвоздём порвал со своим подвальным окружением, бросил пить, девушек и серьезно занялся чтением. Наконец-то поняв, что теперь он способен на гораздо большее! И уже через полгода, когда он в полном одиночестве шёл домой, поправляя на себе этот мешковатый костюм (так как сам он был поджарым, а костюм одиночества, как я уже сказал, полным), увидел снизу как два его одноклассника Виталий и Ара играют в шахматы на лавочке у забора. И быстро выиграв у Ары и немного повозившись с Виталием, заявил, что они, блин, ещё совсем как дети. И сказав им, что в его прошлом окружении у него было прозвище «Банан», стал рассказывать им о своих невероятных (для этих «детишек») приключениях, вводя их, с неизменной усмешкой, во взрослую жизнь. Постепенно став в их тусовке лидером. Особенно после того, как у тех тоже стал проявляться интерес к слабому полу. И Банан, от нечего делать, стал то и дело уводить у них их незатейливых избранниц, если чувствовал к ним хоть какой-то интерес. Минут на пять. Невольно показывая им, на собственном примере, как, на самом-то деле, изначально и нужно было с ними обращаться. И затем возвращал им этих слегка потрёпанных кукол обратно. Ведь он, как Балбес, обучался этому у самого Зиновьева1. И мог уже, при желании, овладеть любой. Причём мгновенно. Как только он всерьёз воспринял Учение мэтра и освоил на практике рекомендованные им в игровой форме навыки чуть ли не моментального овладения женским полом. Пока та настолько была поражена его бесцеремонностью, что не в силах была и возразить, ни то что сопротивляться. Об этом не могло быть и речи, так как он не давал ей и рта раскрыть. Своими поцелуями. Охотно сдаваясь во власть такого опытного уже игрока в эти брачные игрища. Разумеется, по канонам Бунина: «Только целовать!»2 О, Учитель! О большем, само собой, в те годы было бы глупо даже и мечтать. Разве только развязно намекать об этом Виталию и Аре с «высоты» своего опыта. Что теперь, мол, после подвальных ристалищ, где он, якобы, уже давно прошёл «и Крым и рым», его интересовали в девушках исключительно их сердца!
Что было неплохой отмазкой.
И наизготовку сморщился при подходе к барс-кой берёзе.
Вернувшись на исходную, он разочарованно узрел, что Виталий, как и положено по моде тех лет, приодетый в свой малиновый пиджак и чёрный штан, сидит себе в одиночестве в правом кресле и, упиваясь далью, тупо смотрит в окно.
Кресла были расположены таким образом, что из левого была видна правая часть улицы, а из правого левая. Но все события из-за причудливых странностей рельефа улицы, происходили на левом из окна фланге. Так что левокресельник оставался «слеп», пока не приподымался в кресле и не совал голову в раскрытую пасть окна.
Что, не пришли ещё? вяло спросил Банан, потому что надо было что-то спросить.
И сев напротив, стал потрошить желудочный пузырь сумки, выстраивая на столике ленту боевых бутылок.
Н-не-е-а, не менее вяло ответил Виталий, потому что надо было что-то отвечать.
Что там показывают? спросил Банан, разделавшись с сумкой и вытирая тряпкой «окровавленные» конденсатом руки, имея в виду пресловутый «телевизор» окна.
Так как с его кресла всегда была видна лишь одна «заставка»: верх тополя, стайка шиферных крыш, голубовато-талые сопки в исчезающе-миражной дали, да кусок густо синего неба, ловко разрезанный проводами на мармеладные полоски.