Всего за 150 руб. Купить полную версию
Дары
Миловану Беконьи, скульптору
Когда проводишь друга снова, снова!
в нездешний мир, в загадочную тишь,
закрывшись в мастерской, не помня слова,
с немым резцом опять заговоришь.
Но все шумы, весь хаос многоликий
в затворничество целятся твое
шаги влюбленных, фар вечерних блики,
околичное, с лаем псов, жилье.
Пусть гул толпы бахвалится победой.
Но надо было с демоном сойтись
в единоборстве ради правды этой
искусства, светом полнящего жизнь.
И пусть друг друга рвут они на части,
ни разума не помня, ни стыда,
и те, кто рвутся к вожделенной власти,
и те, кто должен уступить места.
Ты знаешь: шум машин, надменно-сухо
звучащий, страсти зов, поход во власть
все это не от сути, не от Духа,
и, как вселенский прах, должно отпасть
перед смиренным обликом иконы.
Все лжи слои осыпаться должны
пред вечным, перед тем, что ждет исконно
на самом дне духовной глубины.
И только тот, кто наших слез достоин,
кто прожил и ушел как человек,
вернется в некий час, поэт и воин,
чтоб с мастером вдвоем назвать свой век
по имени. Взгляни же миру в очи,
ваятель, чтоб в резце себя нашла
надежда, чтоб Судья небесный зорче
вгляделся в штрих-пунктир добра и зла.
Чтоб в дереве, металле или камне
прошли бы пред судом Его седин
тысячелетья следом за веками
пешком, бегом ли, «формулой один».
В счастливой силе дня ты и не вспомнишь,
что слаб и наг, что на две трети сед.
Лишь в мудрой одинокой думе полночь
шепнет, что каждый свой оставит след.
И этот след на вязком бездорожье
итог трудов резца и мук пера.
Свой нежный дар Христу и плану Божью
несут сквозь скудость мира мастера.
Несут сквозь казнь бездушья и бездумья
отвагу и отзывчивость сердец,
дабы, итожа счет жестокой сумме,
простил хоть часть стадам своим Отец.
Таз
Во дворе, возле крана с водою, почти у забора,
долгий век доживает посудина старого таза.
Он служил еще бабушке, помнится, в прежнюю пору,
а теперь в его чаше герань расцвела яркоглазо.
В нем купали меня. И касались Господнего чада
Иорданские воды в купели его допотопной.
Потому нам доныне, за слабую веру награда,
льются ливни с небес, над асфальтом, над грядкой укропной.
И хоть мухи жужжат над отжившим железным сосудом,
все искрится его оцинковка под солнцем средь зноя.
И смирившись с кончиной своею, с часов самосудом,
он и участи нашей крупицы уносит с собою.
Он, кто первым узрел наготу нашу, Божью убогость,
омовений родительских помнящий нежность и строгость.
Обоснование отсутствия
А мы с Борой Хорватом[2] отсутствовали как мертвые,
пребывая в иных краях посущественней, поважней.
Не было с вами нас, лишь посмертные абрисы легкие
на земле мы оставили. С ветром минувших дней,
с ритмом его искали гармонию строки наши,
чтобы не каждый понял слова, но голос любой узнал.
Жить тяжелей, но поется все легче, все дальше.
Вот и забудьте о страхе, вы, кто нас услыхал.
Перевод Сергея Шелкового (Харьков, Украина)
Данило Йоканович
Грачаница
Как тебя из слов построить, Грачаница,
чтобы умилиться, а не отчаяться?
Чтобы никогда не терять из виду
со стены глядящую Симониду.
Чтобы подсобили святые сербские
унести тебя в своем сердце, и
чтоб любой из нас, где ни погляди,
по одной Грачанице нес в груди.
Косово и Метохия
Что берег в душе от вышних,
то огонь уже повыжег,
пламенем по рукам,
вспышками по устам.
За слезы о чьем-то сыне
за попранные святыни,
за птицу, сбитую влет,
душа к отмщенью зовет.
Крест, меч и речь мою
Косову отдаю.
В Метохии сны мои.
С подъязычным ядом змеи
пойду в монастырь Дечаны
оставить старые раны,
и силой памяти призван,
вернусь к тебе, древний Призрен:
разрушенные, в чаду,
Архангелы[3] обойду.
Перевод Елены Буевич (Черкассы, Украина)