Всего за 199 руб. Купить полную версию
Столь серьезное обвинение требует доказательств, ответил Магараль.
И я их сейчас отыщу! вскричал священник. Стража, приступайте к обыску.
Стражники рассыпались по синагоге и принялись переворачивать все вверх дном. Обождав несколько минут, священник с решительным видом двинулся к «арон акодеш».
Магараль встал у него на пути:
Я не позволю чужим рукам прикасаться к нашим святыням.
Видите, заревел священник, видите, что я прав! Там, несомненно, именно там, он воздел руку и указал на «арон акодеш», спрятана кровь. Прошу вас, будьте свидетелем!
Он ухватил за руку начальника городской стражи и хотел было отодвинуть с дороги Маараля, как вдруг побелел и отшатнулся.
Я сам открою «арон акодеш», ровным голосом произнес раввин, и вы сможете лично удостовериться в необоснованности своего обвинения.
Он поднялся по трем ступенькам, отодвинул бархатный, вышитый золотыми узорами занавес и распахнул дверцы «арон акодеш». Перед глазами всех собравшихся предстали несколько свитков Торы, покрытых чехлами из малинового, темно-синего, коричневого и белого бархата, богато украшенных серебряным и золотым шитьем.
Пожалуйста, смотрите, произнес Магараль. Вот самое священное для нас место. Где вы видите кровь?
А вон там, вон там, закричал священник, вытягивая вперед дрожащую от волнения руку. В углу бутылка стоит! А в ней кровь, кровь, кровь!
Пальцы его сжимались и разжимались, от желания немедленно заполучить бутылку.
Ну, какая же там кровь, улыбнулся Магараль. В ней вино для произнесения праздничного кидуша. Можете попробовать.
Он вытащил бутылку и передал ее начальнику городской стражи. Тот умелым движением откупорил ее, понюхал, поднес к губам, осторожно отхлебнул, а затем сделал несколько больших, жадных глотков.
Славное вино, одобрительно произнес начальник стражи. Красное, сладкое, на кровь совсем не похоже.
Можете допить бутылку, сказал Магараль. Для кидуша нам нужно неоткупоренное.
Там должна быть еще одна бутылка, взорвался священник. С кровью! Ищите хорошенько.
Почему должна быть? спросил раввин. Вы, наверное, сами ее туда поставили, коль так уверены.
Ни в чем я не уверен, огрызнулся священник. Я требую хорошенько осмотреть шкаф.
Магараль сделал знак габаю. Тот вместе с другими прихожанами осторожно извлек свитки из «арон акодеш», предоставив священнику и начальнику стражи любоваться абсолютно пустым шкафом.
Мы уже изрядно опаздываем с молитвой, произнес Магараль. Прошу вас дать нам возможность завершить службу вовремя.
Да-да, конечно, рявкнул начальник стражи, сердито поглядывая на священника. Приношу извинения за причиненное беспокойство.
После завершения пасхальной недели Магараль пригласил к себе членов управления общины и рассказал им во всех подробностях историю про связку ключей.
Случившееся нельзя определить иначе как чудо, подвел он итог. И мы должны отыскать способ увековечить нашу благодарность за него Всевышнему. Правильным было бы запекать ключ в мацу для сейдера, но это, увы, невозможно. Поэтому я постановляю класть ключ в халы первой послепасхальной субботы или делать их в виде ключа.
Случай в Кракове
Эту историю я слышал от р. Элиягу-Йоханана, один из сыновей которого сегодня занимает должность раввина Кракова. Она произошла почти триста лет назад, но память о ней жива до сих пор.
В те годы краковским воеводством управлял наследный принц Польши. Воеводство находилось в полной власти принца, и он мог чинить в нем все что угодно его воле и желанию.
Жил в Казимеже еврейском районе Кракова один еврей. И так ему не хотелось быть евреем, что и не передать. Правда, до крещения дело не дошло. В наши дни он стал бы реформистом, а в те просто жил, как придется, сменив имя, данное ему при обрезании, на более благозвучное Зигмунд.
Под этим именем история его и запомнила. То есть в памяти веков он не удостоился остаться евреем, а вошел тем, кем хотел стать, странной личностью с крючковатым носом и еврейским замашками, но с польским именем[4].
И был этот Зигмунд не босяк и не растяпа, а большой человек, управляющий всеми землями наследного принца. И приглянулась ему одна разбитная разведенка, еврейская, разумеется, на польке Зигмунд при всем своем конформизме все-таки жениться не хотел.