А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых. Пусть, немного пошарпают берега Анатолии. Как думаете, панове?»
«Веди, веди всех!» закричала со всех сторон толпа: «за веру мы готовы положить головы!»
Кошевой испугался. Он нимало не желал тревожить всего Запорожья. Притом ему казалось неправым делом разорвать мир. «Позвольте, панове, речь держать!»
«Довольно!» кричали запорожцы: «лучшего не скажешь.»
«Когда так, то пусть по-вашему, только для нас будет еще большее раздолье. Вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы, вот видите, будем наготове, и силы у нас будут свежие. Притом же и татарва может напасть во время нашей отлучки. Да если сказать правду, то у нас и челнов нет в запасе, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад, я слуга вашей воли.»
Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться, и решили на том, чтобы отправить несколько молодых людей, под руководством опытных и старых.
Таким образом, все были уверены, что они совершенно по справедливости предпринимают свое предприятие. Такое понятие о праве весьма было извинительно народу, занимавшему опасные границы среди буйных соседей. И странно, если бы они поступили иначе. Татары раз десять перерывали свое шаткое перемирие и служили обольстительным примером. Притом, как можно было таким гульливым рыцарям и в такой гульливый век пробыть несколько недель без войны?
Молодежь бросилась к челнам осматривать их и снаряжать в дорогу. Несколько плотников явились вмиг с топорами в руках. Старые, загорелые, широкочленистые запорожцы, с проседью в усах, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали их с берега крепким канатом. Несколько человек было отправлено в скарбницу на противуположный утесистый берег Днепра, где в неприступном тайнике они скрывали часть приобретенных орудий и добычу. Бывалые поучали других с каким-то наслаждением, сохраняя при всем том степенный, суровый вид. Весь берег получил движущийся вид, и хлопотливость овладела дотоле беспечным народом.
В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем куча людей еще издали махала руками. Куча состояла из козаков в оборванных свитках. Беспорядочный костюм (у них ничего не было, кроме рубашки и трубки) показывал, что они были слишком угнетены бедою, или уже чересчур гуляли и прогуляли всё, что ни было на теле. Между ними отделился и стал впереди приземистый, плечистый, лет пятидесяти человек. Он кричал сильнее других и махал рукою сильнее всех.
«Бог в помощь вам, панове запорожцы!»
«Здравствуйте!» отвечали работавшие в лодках, приостановив свое занятие.
«Позвольте, панове запорожцы, речь держать!»
«Говори!»
И толпа усеяла и обступила весь берег.
«Слышали ли вы, что делается на Гетьманщине?»
«А что?» произнес один из куренных атаманов.
«Такие дела делаются, что и рассказывать нечего.»
«Какие же дела?»
«Что и говорить! И родились, и крестились, еще не видали такого», отвечал приземистый козак, поглядывая с гордостью владеющего важной тайной.
«Ну, ну, рассказывай, что такое!» кричала в один голос толпа.
«А разве вы, панове, до сих пор не слыхали?»
«Нет, не слыхали.»
«Как же это? Что-ж, вы разве за горами живете, или татарин заткнул клейтухом уши ваши?»
«Рассказывай! полно толковать!» сказали несколько старшин, стоявших впереди.
«Так вы не слышали ничего про то, что жиды уже взяли церкви святые, как шинки, на аренды?»
«Нет.»
«Так вы не слышали и про то, что уже христианину и пасхи не можно есть, покамест рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою?»
«Ничего не слышали!» кричала толпа, подвигаясь ближе.