Антология - Зимние сны стр 6.

Вдруг захотелось снега. Чтобы он
светился затаенно и печально.
И чтоб ни звука. Чтобы только звон
в ушах от ненасытного молчанья.

И чтобы окна гасли. И следы,
в снегу сойдясь, застыли бы ничейно
А дворник, взявшись утром за труды,
не понял бы их знойного значенья!

По соседству с термитным кварталом
лёг и в сон погрузился пустырь.
Он дарован зверушкам картавым,
ржавым тросам да травам густым.

Он изрыт, как ломоть, что оторван,
он изрезан небрежным ковшом.
По сырым и извилистым тропам
я не раз, спотыкаясь, прошел.

Оступлюсь он тяжёлые веки
приподнимет и снова смежит.
Он не ищет любви в человеке
в этом веке; он просто лежит.

Он не знает ни поз, ни ужимок,
навсегда он решился уснуть.
Пусть впечатался след мой в суглинок
он его не затронул ничуть.

Весь в репьях, выходил я к асфальту.
Было странно легко на душе.
Я его заучил, как цитату,
но откуда не вспомнить уже.

Что остается в амальгаме,
когда смыкается земля?
Я отражаюсь вверх ногами
в крапленой карте февраля.

Здесь нет меня как такового,
есть штемпель смазанный: транзит.
По полю зренья бокового
бесшумно ящерка скользит.

Когда исчерпается к черту твой певческий импульс,
досадливо лапкой помашешь: мол, не до олимпу-с,
я лучше со мхами смешаюсь да с листьями слипнусь,
древесная жизнь, она тоже шурует по жилам;
приятней шуршать, чем опять обнаруживать ляпсус
в своих же стишках, вслед за чем только тыкву облапишь:
в чужие салазки почто, бедолага, залазишь?
пора бы заткнуться, под стать остальным пассажирам.

Заткнуться, замкнуться, и пусть роговеет короста
Казалось бы, все справедливо, разумно и просто,
но фото припомнишь трухлявого Роберта Фроста,
что был голосистей тебя даже под девяносто,
и сызнова старые одолевают напряги,
опять приникаешь, коряга, к дисплейной бумаге,
спускаешь в словесные залежи памяти драги,
скребешь и царапаешь донышко так до погоста.

А что до находок, то дело, вестимо, в породах,
в излучинах русла, в живых и отравленных водах,
в прекрасных удавах, во вдовах и годах-удодах:
обмен здесь возможен, но глина намного дороже,
чем все драгоценности, ибо она изначальна,
пластична, как слово, и столь же нежна и печальна,
за что вобрала в себя душу, послушно-зеркальна,
чтоб снова отдать ее в миг искупительной дрожи.

Тебе этот миг предначертано множить и множить,
поскольку не раз то, что прожито, должно итожить,
чтоб нежить изжить, раздробить, истребить,
уничтожить
и вычерпать полностью то, что от воли, от света
Но как объяснить, для чего и кому это надо?
Мотив зарождается нет никакого с ним слада,
дарить ему горло в одном только пенье награда,
страда и отрада покуда не все еще спето.

Не думай о сроке, но, выглянув утром с балкона,
порадуйся молча проворности антициклона,
что за ночь до блеска отдраил настил небосклона,
на коем октябрьское солнце к тебе благосклонно,
и, щурясь от дыма трескучей своей сигаретки,
возьми на заметку, какой дерзновенной расцветки,
пускай стали редки, но сделались листья на ветке
еще не опавшего, не оголенного клена.

Окно открыто в дождь. Черно лоснятся листья.
Конечно, я его забуду Но пока
дождю ещё не час, шурша сонливо, литься
недаром день-деньской томились облака.

Окно открыто в дождь. Четыре тихих слова.
А я ищу других, не в шёпот чтобы в крик!
Но, может, напишу спустя полжизни снова:
«Окно открыто в дождь». И выключу ночник.

Опять собака сдохла под балконом
такая же, как сдохла прошлым летом.
Что молвить мне при зрелище знакомом,
почти никем на свете не воспетом?

Тот цензор, что внутри, пищит: «Да надо ль?
Ни ода здесь не сложится, ни фуга.
Один Бодлер осмелился про падаль,
но у него там лошадь и подруга»

Молчи, зоил! Скорбеть пристало ныне:
подумать о щенке, его восторгах
и как повергла жизнь его в унынье,
пройдя на грязных улицах и стогнах.

Но, впрочем, что мы знаем о собачьем
(киническом!) принятии кончины?
Болтая, страхи собственные прячем,
навеянные духом мертвечины.

Быть может, не гнетет их бремя наше
и смена дней не кажется им знаком
и не подносят гефсиманской чаши
часов не наблюдающим собакам?