Всего за 149 руб. Купить полную версию
Вставай соня! А лекарство то забыл! Что ж ты, как маленький?
Мама зажгла крошечный светильник над кроватью, в виде свечи и протянула сыну таблетки и стакан гранатового сока. Он послушно выпил и, отмахиваясь от рук, пытающихся, пригладить его взлохмаченные волосы, стал надевать тапки.
Ярослав поплелся через комнату к выключателю, свет зажегся и, воспользовавшись моментом, мама принялась сгребать вещи, разбросанные по всем возможным поверхностям. Юноша нажал на кнопку выключателя исключительно для мамы. Он не любил свет, ни в каких проявлениях и, к счастью, в нем не нуждался, хотя люстру для своей комнаты выбирал сам, как и все остальные предметы обстановки. Эта комната была его крепостью, его любимым местом, и Ярослав очень трепетно относился к вещам, принадлежащим «его миру». Свет железной люстры, окрашенной под бронзу со светильниками в виде свечей, осветил довольно странную для обывателя обстановку. Эта комната могла принадлежать немного тронутой старушке, вообразившей себя сказочной принцессой или ханской наложницей, но никак не молодому мужчине. Поражало обилие разнообразных оттенков красного. Кровать, с подобранным вверх бордовым бархатным пологом, застелена алым шелковым бельем. Тщательно занавешенное окно, поверх темно-красного сукна декорировано, вишневой парчовой аркой и «золотым» шнуром, пол покрывал пушистый «персидский» ковер с тривиальным узором на вишневом фоне. Мебель «под красное дерево», шкафы, этажерки, статуэтки, все это богатство беспорядочно толпилось в самых неожиданных местах. Вся «роскошь» обстановки была настолько явно поддельной, что внушала жалость. Мебель пришлось скупать по старушкам, текстиль мать шила своими руками из заполонивших рынок в девяностые сирийских тканей. Пришлось напрячься, чтобы угодить вкусам сына. Но родители послушно внимали советам (выглядевшим, как приказ) по обустройству его комнаты. А почему бы и нет, ведь туда, кроме них, и привычного ко всему психолога, никто не ходит. Мама переживала из-за большого количества мебели, о которую сынок в своей любимой темноте, может оступиться и расшибить лоб. Но вскоре переживать перестала, сынок не расшибался. Она не знала, что Ярослав и читает в темноте.
Со временем Ярослав научился скрывать от родителей, свои, постоянно открывающиеся новые особенности. Ведь слово «особенность» для них, как и для его, ставшего за эти годы почти родственником, врача, были почему-то синонимами слова «болезнь». Ярослав считал, что нет ничего странного в том, что он прекрасно видит в темноте, ведь он буквально слепнет на настоящем солнечном свету. Логика была такой: если слепые обретают прекрасный тонкий слух, то его тонкое зрение совершенно естественно. Он не считал себя больным, но, наученный горьким опытом неприятного мозгового штурма на сеансе у психолога, молчал.
Возможно, Ярослав так бы и дожил до старости в таком жалком состоянии, если бы тем утром, на прогулке по парку не заснул под раскидистым деревом. Разбудила его вспышка фотоаппарата. Какой-то шутник решил, что поза, в которой заснул странный бледный юноша «прикольная». Ярослав невольно открыл глаза и был ослеплен повторной вспышкой. Боль была настолько не выносима, что он потерял сознание.
***
Ярослав лежал в просторной одиночной палате, изнемогая от боли. Боли не физического или морального характера (хотя причин для этого было достаточно). Это была боль, похожая на ломку. Такую, он чувствовал и раньше, особенно в периоды полной луны. Но сейчас она становилась невыносимой.
«Где же мама? Она давно должна была принести мне лекарство! Где же ее носит? Я же умру здесь!» думал Ярослав, извиваясь на узкой койке.
Уже четыре часа он занимался тем, что представлял себе мамины руки, протягивающие таблетку, и прохладный стакан гранатового сока. От этого воспоминания текли слюнки. Что же это за таблетка? Мама говорила, что успокаивающее, но здесь в больнице его уже накололи большим количеством этой дряни. Сначала обезболивающие, чтобы не беспокоили ожоги, покрывающие лицо и тело, потом транквилизаторы, чтобы успокоить его не на шутку, расшалившуюся нервную систему. Не помогло! Он был настолько не в себе, что врачи приняли решение привязать юношу к кровати.
Его оставили одного, рычать от боли и ярости.
Когда боль достигла предела, в голове как будто переключилось реле. И все стало по-другому. Из чувств осталось одно ненависть.
Ярослав затих и глубоко задумался. Он ненавидел свою мать, которая оставила его здесь одного без поддержки, ненавидел отца, за то, что он здоровый и веселый произвел на свет потомка, обреченного на мучения. Ненавидел людей. В особенности толстяка в майке, решившего щелкнуть его на прогулке фотоаппаратом со вспышкой, и заботливых девчушек, которые его, практически ослепшего, вздумали вытянуть из тени, и протащить по безжалостному солнцу к парковому медпункту. Да уж! Хороша прогулочка! Он так этого не оставит! Он отомстит всем им! Это решение принесло кратковременный покой. Ярослав даже залюбовался видом красивой светлой ночи, открывающимся из больничного окна. Полная тяжелая луна завораживала.