Всего за 349 руб. Купить полную версию
Любовь как море. Не боясь, плыви.
Спасет Аллах достойного любви.
Какое счастье жить самозабвенно!
С потоком страсти не борясь, плыви.
Молчи, рассудок! Отложи заботы
Не пригодились доводы твои.
Мне, раненому в сердце, не помогут
Ни звезды, ни стихи, ни соловьи.
Любимая! Живу одним желаньем:
Твое лицо увидеть. Позови!
Откройся, тайна, пьяному безумцу
Себя, мое сокровище, яви![39]»
И он, сознательно не прислушиваясь к слабому голосу внутри, чувствовал себя непростительно, незаслуженно счастливым. И беспомощный, слабый разум его постепенно замолкал, уступая место большому, непосильно тяжелому, грешному счастью.
Но счастье не бывает полным. Оно, как горизонт. Достигнув его, человек непременно открывает для себя еще более далекие и широкие просторы, к которым он опять неизбежно должен стремиться. Рамазан не думал об этом.
Не думал он и о том, что на земле нет и не будет совершенного, вечного счастья, что земное счастье это только короткий и ослепительный миг.
Рамазан был счастлив полностью.
Каждый день он с утра томился ожиданием вечерних часов, с трепетом следил за солнцем, уходящим на запад. Поздним вечером, пожелав отцу и учителю спокойного сна, удалялся в свою комнату, а ночью выпрыгивал в окно и, бесшумно крадясь по спящей улице, спешил в дом Абдуррахмана, где в саду ждала его Гюльнара. Он бросался к ней, как томящийся жаждой человек бросается к воде. Они разговаривали мало: слова здесь были бессильны.
Только перед рассветом, собираясь уходить, Рамазан умоляюще шептал:
«Завтра увидимся?»
Она кивала головой, дарила ему прощальный поцелуй и исчезала за деревьями. Небо светлело, звезды таяли, а Рамазан, счастливый и умиротворенный, возвращался домой и погружался в сладкий, крепкий и здоровый сон. И сны были такие яркие и добрые, что улыбка не покидала его все это время.
Так прошла весна, и лето близилось к концу. И пришел тот страшный день, когда счастье его оборвалось резко и бесповоротно.
6
Как-то раз Гюльнара не вышла в назначенный час. Половину ночи Рамазан простоял под ее окном, и не дождавшись, побрел домой. Жизнь сразу потеряла свой смысл, на сердце стало тоскливо и совсем пусто. До утра он в немом отчаянии, чувствуя в груди тяжелую, давящую пустоту, просидел у себя в комнате. Он не знал, что случилось. Но ему было страшно И он никак не мог объяснить себе этот страх. Это было какое-то животное чувство неведомой опасности. Когда утром его позвали пить чай, он не вышел.
Около полудня Ахмедбай сам зашел к нему в комнату. Рамазан сидел на кровати бледный, неподвижный. Отец положил руку на плечо сына.
«Что ты наделал, Рамазан! с болью в голосе произнес он. Как ты мог? Сейчас приходил брат и сказал, что его дочь при смерти. И все по твоей вине. Почему ты молчал об этом?»
Рамазан бросился к отцу:
«Что? Что случилось?»
Он весь дрожал.
«Я ведь знал, что вы видитесь, и не хотел вмешиваться до поры до времени, понимая, что такое любовь. Конечно, мне очень не нравилось, что ты связался с дочерью моего брата. Ведь от этой семьи лишь одни беды и несчастья. Но я даже представить себе не мог, что у вас зайдет все так далеко. Вчера Гюльнара выпила какое-то снадобье, чтобы ваше дитя никогда не появилось на свет. Боже, сын мой! До чего же ты дошел! Как ты мог пойти на такой грех? Ведь я тебя не так воспитывал!»
Рамазан медленно опустился на ковер. Ноги не держали его. Пытаясь вздохнуть, он открыл рот, но чья-то холодная рука сжала ему горло, и он задыхался.
«Отец Я не знал я ничего не знал», прошептал он.
«Как не знал?! Ты же сам сколько времени ее добивался, а потом овладел силой! Она же все рассказала своей матери! Я никогда не думал, что ты на это способен! Ведь я всегда учил тебя богобоязненности и благочестию и так верил в тебя!»
Рамазану хотелось сказать отцу, что все это происходило не так, но голос пропал, горькое отчаяние душило его. Страшно было то, что отец считает виновником его одного, страшно было, что Гюльнара предала его, страшно было, что он уже никогда не увидит ее
Спустя несколько часов Рамазан приплелся в дядин дом. Едва он переступил порог, как несколько женщин, родственниц и дядиных жен, накинулись на него.