Всего за 288 руб. Купить полную версию
Понятно, почему «реальная» наука пользуется презумпцией естественности, и почему в науке фантастической часто применяется презумпция искусственности. «Реальная» наука безличностна во всяком случае, была безличностной, пока в ареал научных идей не вошла теория Эверетта, которая через полвека после своего появления привела к тому, что многие физики поняли: без привлечения личности НАБЛЮДАТЕЛЯ невозможно объяснить физическую структуру реальности. В науку сейчас проникают идеи, которые еще недавно были достоянием научной фантастики. Если верны предположения современных физиков Джулиана Барбура, Михаила Менского, Дэвида Дойча, Мари Гелл-Манна, Мэтью Доналда и других, личный выбор НАБЛЮДАТЕЛЯ играет в объяснении структуры мироздания принципиально важную роль именно личный выбор, о котором много лет говорила фантастическая наука, создает ту ветвь Мультиверса, в которой предстоит жить познающему мир субъекту. Принцип презумпции естественности, похоже, начинает подводить там, где физики ожидали меньше всего.
* * *
Фантастическая и «обычная» науки объясняют одну и ту же окружающую нас реальность. Принципы объяснения у них разные, что естественно, поскольку фантастическая наука наполовину все-таки литература. Но идеями и гипотезами две науки друг друга обогащают. Реальность-то у нас одна, пусть и бесконечно сложная
Вести-Окна, 1 декабря 2005, стр. 2628
ЗВЕЗДА
Имя той звезде Полынь.
Иоанн Богослов, 8, 11
Она сверкала в ночи в ногах Змееносца, переливаясь всеми цветами радуги, будто любуясь собой: так красавица перебирает румяна, глядя в зеркало и зная, что она единственная.
Он дождался рассвета, стоя у окна. Солнце взошло, день настал, а звезда продолжала светить и даже так ему показалось стала ярче.
И было утро, и наступил вечер десятое октября тысяча шестьсот четвертого года от Рождества Господа нашего Иисуса.
***
Десять лет. Десять лет как десять дней. Десять дней как десять часов. Десять часов как десять минут. Жизнь Тлен.
Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Понимал, что вестник, кто бы это ни был, уже в пути, и скоро через минуту, равную дню, или через день, равный году, или через год, равный прожитой жизни, в дверь постучат. Он будет готов. Он и сейчас готов. Он готов всегда. Мог бы исчезнуть тихо, но Не все, что человек сделать может, он должен делать.
Человек. Вот ключевое слово. Божье создание. Задуманное совершенство, которое
В дверь постучали. Один удар дверным молотком. Второй сильнее. Не дожидаясь третьего, способного разбудить слуг, он поспешил вниз и успел повернуть в замке ключ, прежде чем нежданный (да неужели?) гость стуком привлек внимание соседей по аристократическому району Флоренции, где тишину ночей прерывал лишь пунктир выкриков городской стражи, напоминавший звуки увертюры к нововведению, так называемой опере некоего маэстро Джакопо Пери, которую он вынужден был дослушать до конца, потому что не мог встать и выйти в присутствии Джулиано де Медичи, пожелавшего именно в тот день присутствовать на громком и безвкусном представлении.
Сейчас, сейчас, бормотал он, поворачивая ключ и зная уже, какой гость к нему пожаловал.
Значит, пора.
Прошу прощения, дорогой синьор делле Коломбе, сказал впущенный в прихожую Франческо Русполи, поэт, доставлявший немалые восторги поклонникам и немалые огорчения противникам его безудержного таланта. При свете единственной свечи, которую делле Коломбе держал в руке, грузное тело поэта казалось необъятным и заполнявшим вселенную.
Одет Русполи был небрежно похоже, сам одевался и не имел времени, а может, и желания изображать светского льва, к которому привыкла флорентийская знать.
Проходите, дорогой синьор Франческо, любезно пригласил Лодовико делле Коломбе. Сюда, в кабинет. Осторожно, не оступитесь. Сейчас я зажгу все свечи
Не надо, излишне резко и неподобающе быстро сказал Русполи и придержал локоть хозяина. Мы могли бы поговорить здесь, время дорого.
Как угодно, сухо произнес Лодовико, но два канделябра все-таки зажег, пока гость усаживался на длинную скамью у окна, за которым свернувшейся в клубок черной кошкой, притаилась ночь, безликая, как список осужденных на казнь, и молчаливая, как терпение.
В прихожей стало светлее ровно настолько, чтобы Лодовико разглядел тревогу на лице гостя вместо обычного для поэта выражения гордого превосходства над слушателями, не способными понять тонкости стихосложения.