Всего за 288 руб. Купить полную версию
Мир тебе, сказал он, и мы обнялись. Я почему-то точно знал, что сделать нужно именно так, что это естественная форма приветствия. Где естественная?
Тебя называют Мессией, сказал я, оглядев его с головы до ног. Пожалуй, если бы я был художником, то действительно назвал бы так написанный с него портрет.
Я здесь, чтобы понять и ответить.
Что понять и на что ответить?
Бог сотворил Мир и человека в нем для того, чтобы воцарилась гармония. Без человека Мир был пуст и бездарен. И повелел Бог Мессии являться в Мир в эпохи перемен и оценивать содеянное человеком и, представ пред очами Всевышнего, отвечать так ли жил человек, так ли творил, как замыслил Создатель.
Инспектор, значит, сказал я.
Что-то мешало мне сказать очевидное псих. Я понял что: запах. От этого человека исходил томительный запах юга, пустыни, может быть, святости не знаю. Во всяком случае, никакой москвич, даже сбежавший с Канатчиковой дачи, так пахнуть не мог. Особенно сейчас, когда ни в одном магазине не достать ничего, способного пахнуть чем-то, кроме тухлятины.
Но почему он стоял в нашем дворе, почему смотрел на мое окно, странным мысленным призывом позвал именно меня, а не тетку Лиду или Митяя с третьего этажа, всегда готового раздавить бутылку?
Я не задал этого вопроса вслух, но человек ответил:
Так нужно.
Как тебя зовут? спросил я. Ведь не Мессия же в самом деле?
Мое имя Иешуа, сказал он.
Иисус, значит, с иронией перевел я.
Иешуа, повторил он.
Хорошо, сказал я примирительно, откуда ты, Иешуа?
Он покачал головой.
Есть истины, сказал он, которые хранятся в памяти. Откуда я ты знаешь.
В самом деле?.. А жить тебе есть где? неожиданно для себя спросил я. Действительно, если он ответит «нет», не поселю же я его в своей комнате!
Я живу, коротко сказал он, и ответ этот был столь же не определен, сколь и точен.
Ну ладно, отступил я, что ты собираешься делать в Москве? Город наш не очень приспособлен для блаженных и праведников. Сейчас особенно, народ совсем озверел, да ты сам видел. Если ты будешь продолжать игру, тебе придется нести людям слово Божие на улицах, в храмах, и тебя изобьют до смерти. Чем-чем, а проповедями люди сыты.
Да, сказал он, слова не нужны, нужно дело. Потому я пришел к тебе.
Я опешил.
А что я? Предлагаешь занять место Ельцина? Между прочим, я астрофизик, а не экономист и не политик. Говорят, что зимой опять взлетят цены, и будет бунт. В прошлом году обошлось, а в этом? Бунт это кровь. И ничего не сделаешь.
Я повернулся и пошел домой. Не потому, что все было сказано. Просто сила, заставившая меня спуститься, исчезла, и мне показалось странным, что я стою с неизвестным мужиком и веду совершенно нелепый разговор вопреки всем моим правилам. Я ушел, а Иешуа, или как его там звали, смотрел мне вслед.
* * *
Потом была ночь. Я не знаю, спал или нет. Мне казалось, что я сижу на большом камне посреди пустынной местности, а Иешуа стоит рядом, и в руках у него длинный свиток, откуда он читает довольно монотонным голосом:
убил он три миллиона врагов своих, назвав их врагами революции, и не раскаялся в душе. Потом Сталин. Семнадцать миллионов невинно убиенных, ибо ни на каких весах добра и зла не была взвешена их вина. Гитлер еще пятьдесят миллионов Потом был мир, но счет шел. Корея сотни тысяч. Вьетнам миллион. Афганистан миллион. Иран и Ирак полтора миллиона. Что еще? И в том ли смысл судеб людских быть убитыми или выжить? Господь сотворил человека для счастья. Ибо без счастья нет совершенства. А без совершенства нет гармонии в природе. И сказал Господь человеку, говоря: живи для счастья своего и счастья ближних своих, и каждой твари земной, чтобы было счастье их. Вот тебе Мир живи, вот сердце возлюби, вот голова думай. И ненависть сотворил Господь, потому что одна лишь любовь, без противоположности своей, не есть гармония.
Из противоречий складывается путь, иначе топтание на месте, усмехнулся я, подумав, что Иешуа, кто бы он ни был на самом деле, вполне усвоил курс диалектики.
Я протянул вперед руку и увидел, что она в крови, но боли не было, я понял, что эта кровь не моя, закричал и проснулся.
Рассвет только занимался, я лежал и, вместо того, чтобы думать об интерпретации полученного в Крыму наблюдательного материала, размышлял над проблемой, нимало не волновавшей меня раньше: должно ли человечество жить, если ясно, что нет в жизни смысла? Нет развития без противоречий. И нет противоречий, если любовь существует без ненависти, богатство без бедности, рождения без смертей. Значит, всегда будет неизбежно счастье одних и горе других. Счастье сегодня и горе завтра. Хочу я счастья для себя? Конечно! Но нет мне счастья без Лины. И нет ей счастья без меня. Но мы не вместе, потому что я не в силах изменить свой характер, и нет счастья мне, нет счастья Лине диалектика жизни.