Всего за 288 руб. Купить полную версию
Знаете ли вы, синьор Франческо, что я еврей?
Поэт скрылся от вопроса во тьме. Стать невидимым не знать, не слышать. Не то чтобы он не понял вопроса он его не принял. Единственно возможным ответом могло стать только молчание.
Делле Коломбе вздохнул. Он мог и не говорить того, что сказал. Вообще-то не должен был говорить. Ни при каких обстоятельствах. Он жил с этим много лет. Жил и скрывал. Скрывал и знал. Знал и предполагал. Предполагал и жил.
Ни при каких обстоятельствах? Да.
Есть лишь одно исключение: воля Божья.
Воля Божья, повторил он вслух и расслышал не увидел во мраке, а только расслышал легкое движение, что-то зашелестело (одежда?), что-то со стуком упало (небольшой предмет Кошелек?).
Лодовико сел на скамью и сложил руки на коленях. Это было самое светлое место в комнате, он хотел, чтобы Русполи видел выражение его лица, взгляд, понимал: все сказанное правда.
Правду можно не понять, правду можно не принять, правду можно отвергнуть. Но правду нужно услышать. И потому Лодовико говорил медленно, внятно, отделяя фразы друг от друга не только голосом, но и легкими ударами ладоней о колени.
Наверняка, дорогой синьор Русполи, вы, как и все во Флоренции, строили предположения откуда я приехал. Кто я родом? Где приобрел знания. Аристократизм. Состояние. Не вы Вы только слушали. Но мне известно: молодой Медичи как-то даже отправил людей в Мадрид и Париж, чтобы те разведали и доложили. Посланцы вернулись ни с чем. Долгое время это было предметом бесплодных сплетен и бесполезных домыслов. Даже доносов беспредметных, поскольку никто ничего не мог обо мне сказать, кроме домыслов и сплетен. Ведь так, синьор Франческо? Не отвечайте, я знаю, что это так.
Со временем я был принят в обществе. Я достиг своей цели, и Господь сказал мне: пора. Тысячелетнее странствие твое продолжается, сказал Господь, и настало время покинуть Флоренцию. Не знаю, куда лежит мой путь, синьор Франческо. Это знает лишь Господь, ведущий меня. Но я прихожу туда и тогда, где и когда в мире должны произойти перемены. Перемены, которые без меня, скорее всего, не случились бы. Волей Господа я
Лодовико закашлялся, а поэт неожиданно обнаружил, что стоит посреди комнаты в мерцающем свете большого канделябра и смотрит на делле Коломбе, читает его слова, будто написанные на стене большими буквами готическим шрифтом не слышит, а видит, не понимает, но принимает на веру. Хочет подойти ближе, чтобы услышать слова увиденные, но еще не понятые, и не может сделать ни шагу, потому что во взгляде Лодовико уже прочитал имя. Имя, которое знал. Имя, которое знали все.
Еврей пробормотал он. Нужно было догадаться раньше. Невозможно было раньше догадаться.
Откашлявшись, Лодовико растер ладонями грудь, где что-то тихо клокотало, будто пробуждался вулкан. Так Этна дает знать о скором извержении тихим грозным ворчанием из глубины.
Имя мое, данное отцом не земным, а небесным
Имя Франческо увидел написанным висевшим в воздухе дымным облаком. Не услышал хотя Лодовико назвал себя громко и отрывисто, но увидел и прочитал непослушными губами:
Агасфер.
Вечный Жид, усмехнулся Лодовико. Да, дорогой Франческо. Удивлены? Поражены? Шокированы?
Странно: сомнений в том, что делле Коломбе говорит правду, у поэта не возникло. Шокирован? Нет. Поражен? Нет. Он не был даже удивлен.
Вот оно как сказал Франческо. Или только подумал?
Все сложилось. Мозаика. Как в церкви Марии Новеллы, сгоревшей лет десять назад. Там были прекрасные мозаичные витражи, и кое-что даже сохранилось, но мозаику собирали по кусочкам и восстанавливали по памяти. Франческо помнил ощущение восторга, когда он увидел восстановленные витражи будто ангел обнял его крыльями, и что-то возникло внутри, чего не было прежде. Он долго не мог оценить новое свое состояние, потом понял: возрождение ценнее созидания. Создаешь по плану, который можешь менять по мере выполнения задуманного. Возрождая, обязан понять план, структуру, замысел. В том числе замысел Божий. Это труднее.
Вот оно как повторил поэт, укрепившись в мысли и знании. Синьор Лодовико делле Коломбе явился во Флоренцию в январе тысяча пятьсот девяносто седьмого года, вскоре после Рождества, когда отшумели празднества. Он пришел не один, трое сопровождали его, но исчезли из города на следующий день, будто и не было. На вопросы кто, откуда, зачем пришедший отвечал туманными намеками или не отвечал вовсе, но был он вежлив, красив, аристократичен в этом ни у кого не возникло сомнений, деньгами не бросался, но деньги у него были. Остановился он сначала в «Приюте фантазий», но неделю спустя купил дом на берегу Арно, давно выставленный на продажу графом Мартелли. Говорили заплатил золотом и не торговался.