О семи? Клуни чуть язык не проглотил. Неужели нельзя ограничиться четырьмя, а потом откланяться и убежать?
- Я не могу, Клэнси. Просто не могу.
- Клуни, дружище, ты только подумай, - зашептал ему на ухо Клэнси. - Что сделал бы Бард?
- Сверкнул бы пятками, как кролик? - предположил Клуни, но Клэнси дал ему подзатыльник, и он, спотыкаясь, вышел на край сцены.
Он оглядел аудиторию и вздрогнул. "Леди" перестали мутузить друг друга и разлеглись прямо у подножия сцены. Одежда висела на них клочьями, они отпускали непристойные шуточки в адрес Клуни. Его светлость, которого все называли Грайми, держал на коленях большую вазу с апельсинами и вид у него был такой, будто он только и мечтает поскорее пустить их в ход. Остальные, по всей видимости, сами участвовали в каком-то представлении: хохочущие, размалеванные женщины восседали на голых задницах джентльменов, которые изображали жеребцов на увеселительной прогулке.
Август Колтрейн, сверля всех своими черными глазами, сидел на диване с бутылкой в одной руке и пистолетом - в другой. И этот пистолет был направлен прямо в голову Клуни.
Клуни сглотнул, сделал шаг назад и почувствовал, что Клэнси крепко держит его за темно-красный бархатный костюм.
- Ну же, Клуни, - попросил партнер, - начинай!
- "Весь… э… мир… э… театр", - начал Клуни и вдруг ощутил, что куда-то исчезла вся слюна. Лорд Граймз взял апельсин и слегка подбросил его. От пули в голову он умрет сразу и безболезненно, смекнул Клуни, а вот апельсин может сделать больно. Обретя голос, он громко повторил: - "Весь мир - театр, в нем женщины, мужчины - все актеры. У них свои есть выходы, уходы…"
- Вам слышно, что он говорит, Колтрейн? - спросил лорд Граймз и швырнул на сцену апельсин. - Я ни черта не слышу. Давай громче, старина!
- О Боже и все святые, сохраните меня, и я никогда больше не сделаю ничего плохого, - захныкал Клуни. Клэнси между тем ловко перехватил апельсин и поклонился. Именно в этот момент Клуни вспомнил, кто он на самом деле. Он - Клуни из шекспировской труппы актеров, и они с Клэнси должны устроить здесь представление.
Втянув носом воздух, он выпрямился во весь свой непредставительный рост, широко расставил толстые, в залатанных штанах ноги, сложил руки на грушевидном животе и начал снова. Его голос при этом загремел так, что его было слышно в самом дальнем углу салона.
- "И каждый не одну играет роль. Семь действий в пьесе той. Сперва - младенец, блюющий с ревом на руках у мамки…"
Август Колтрейн положил пистолет на стол и схватил рыжеволосую женщину, чтобы помешать ей стянуть с Клуни штаны. Лотта, не желая отставать в озорстве, придвинулась к лорду Граймзу, и уперев руки в бока, громко поинтересовалась, не хочет ли он поиграть сам, вместо того чтобы смотреть представление.
- И то верно! - воскликнул лорд, усаживая ее к себе на колени. - Вот, бери самый большой. - Он протянул ей вазу. - Ты целься в толстого, а я запущу апельсином в тощего, у которого нос как у попугая.
- Поклонись, Клуни, - шепнул Клэнси. Большой апельсин пролетел мимо его уха и разбился о камин. - Кланяйся и уходи. А я - за тобой.
Дальнейших указаний Клуни не потребовалось. Он быстро заковылял к двери, которая вела в столовую. Клэнси не отставал от него ни на шаг.
В открытых дверях он остановился и собрав все свое мужество, встал в позу.
- "Бегите мимо, жирные и жадные мещане!" - громко провозгласил он перед тем, как благоразумно скрыться.
- А теперь куда, Клэнси? - задыхаясь, спросил Клуни, прижавшись спиной к закрытой двери. - Сомневаюсь, что смогу от них убежать.
- Они слишком пьяны, чтобы гнаться за нами, - покачал головой Клэнси, - и слишком заняты своими женщинами, чтобы вспомнить о нас. Мы сделаем так, как я сказал. Поищем чего-нибудь съестного на кухне и найдем местечко, где сможем спокойно поужинать. А представление отложим на другой день, если они вообще вспомнят про нас.
Клуни вздохнул, потом двинулся за напарником, не переставая бубнить.
- Нам надо уехать сейчас же, - заявил он, когда они стали без всякого стеснения рыться на кухне. Все слуги куда-то попрятались - подальше от вакханалии, творящейся в доме. "Уехать, удалиться иль скрыться с глаз долой - как хочешь называй".
- Мы не можем уехать, - сказал Клэнси, поднимаясь по черной лестнице. - Разве ты не помнишь, что они нам почти ничего не заплатили из того, что причитается? У нас даже нет денег, чтобы прокормить бедняжку Порцию хотя бы день. Она очень послушная, что и говорить, но она не согласится сдвинуть фургон с места хотя бы на дюйм, не получив своей ежедневной порции овса.
- Утром мы обратимся к этому молодому Шерлоку, - говорил Клуни, следуя за Клэнси на самый верхний этаж. - Он ведь поверенный Колтрейна, или его адвокат, или как это называется? Он нам заплатит, и мы сможем двинуться дальше. На юг. Обратно в Лондон. Там всегда найдутся друг и лишняя постель.
- Мы обещали, что пробудем неделю. Стало быть, будем играть неделю, - твердо заявил Клэнси, когда они оказались в коридоре верхнего этажа. - Я человек щепетильный. Даже если наши зрители всего лишь разношерстная толпа гуляк… Кроме того, может, ты и не обратил внимания, но снег на земле лежит по крайней мере в фут толщиной. Ну все. Здесь, кажется, тихо. Давай найдем темную комнату и немного попируем.
Клэнси шел впереди, Клуни - за ним. Такова уж была судьба Клуни - следовать за Клэнси. Правда, он почти никогда не роптал, потому что Клэнси был гораздо умнее его. Хотя на этот раз именно Клэнси принял приглашение играть в Колтрейн-Хаусе. А это, как оказалось, было не очень-то умно.
- Зайдем сюда, - сказал Клэнси, распахнув первую же дверь с правой стороны и заходя в комнату, прежде чем Клуни успел обратить его внимание на слабый свет под дверью. Может, внутри уже кто-то есть? Кто-то, кому не понравятся непрошеные гости?
Глава 2
Весь вечер Джек отчаянно боролся со сном. Только чувство голода не давало ему заснуть. Час назад он проверил, все ли в порядке с Мери, потом вышел в коридор, запер за собой дверь и в последний раз пробрался на кухню, чтобы попытаться найти там что-нибудь съестное.
Он уже дошел до площадки второго этажа черной лестницы, когда услышал выстрелы внизу. В панике он бросился назад, забыв про сыр и хлеб. Только бы поскорее вернуться к Мери. По дороге он трижды ронял ключ. Дрожащими пальцами с великим трудом открыл дверь и, захлопнув ее за собой, очутился в безопасности детской комнаты.
А потом он заплакал. Ему было страшно стыдно за себя, но он заплакал. Вообще-то не имело значения, плачет он или нет, ведь здесь никого не было. Никто не станет ни ругать, ни утешать его.
На холодном деревянном полу, скрестив ноги, сидел бледный, худой семилетний мальчик с острыми коленками и копной нечесаных черных волос, в поношенной и залатанной одежде. Ему было холодно, но он не стал закутываться в одеяло, потому что верил, что так ему будет легче бороться со сном и оберегать Мери.
Двумя руками он держался за рукоятку старого ржавого меча, который нашел на чердаке. Он поклялся себе, что зарубит первого, кто посмеет войти в комнату.
Несмотря на всю его решимость, физическая усталость нарастала. Для своего возраста он был высоким мальчиком, но даже высокий семилетний ребенок - маленький по сравнению со взрослым человеком. Колтрейн-Хаус на этой неделе был полон взрослых людей - шумных, пьяных мужчин и горластых пьяных женщин.
Джек уже давно научился прятаться в детской, когда нерадивые слуги, которым платили грошовое жалованье, убегали из дома, оставляя его одного. Он научился прятаться, когда его отец приезжал в поместье, как это было вчера, в компании своих опасных друзей.
Вчера, как только показались кареты с гостями, слуги тут же сбежали, оставив Джека одного. В каретах также ехали слуги из лондонского дома Колтрейна. Отец всегда привозил их, когда собирался устроить дикую попойку. Однако лондонская обслуга предназначалась для самого Колтрейна, а не для его маленького сынишки.
Не успел Джек пробраться в кухню и положить в корзинку немного еды про запас, как Август Колтрейн собственной персоной подъехал к дому. Он не поднялся в детскую. Он не послал за сыном. Он, возможно, вообще забыл, что у него есть сын. И про Мери тоже не помнил.
Джеку очень хотелось быть ему за это благодарным. Он и был благодарен. Правда был. Но как может человек забыть о собственном сыне? Что он сделал такого ужасного, что его собственный отец забыл о нем, притворяясь, будто его не существует?
Джек сердито смахнул со щеки слезу. Почему он так одинок? Почему никому нет дела до того, жив он или нет?
Когда отец приезжал в поместье в последний раз, Джек даже осмелился зайти к нему в спальню в надежде, что тот поговорит с ним, а может, и заберет его с собой в Лондон. Но Август лежал в постели с двумя голыми женщинами по бокам, и все, что он сделал, так это спросил, не хочет ли Джек к ним присоединиться.
Все то время, пока Джек бежал наверх в детскую, его преследовал визгливый женский смех.