Мир сузился до размеров век, с их черной бархатистой основы медленно стаивал серебристый оттиск списка покупок. Если быстро перефокусировать глаза - как бинокль - может удастся рассмотреть, сколько же стоит голландский сыр, и кто стоит там, в глубине, за сиреневой завесой поперёк бегущих облаков. ПОСЛЕСЛОВИЕ Если вы хотите спокойно покончить с собой - никогда не делайте этого в Тель-Авиве. Выберите какой-нибудь другой город, а лучше всего - другую страну. Евреи слишком любопытный народ, чтобы дать кому-нибудь умереть в одиночестве. Не успела Сёмина голова склониться на грудь, как старичок, выгуливающий спозаранку свою собачку, заподозрил неладное. Якобы влекомый собакой, он несколько минут описывал вокруг скамейки сужающиеся круги, пока не приблизился вплотную. - Молодой человек, вам нехорошо? - спросил старичок, слегка встряхивая Сёму. Сёма не ответил. Старичок повторил вопрос. Вновь не получив ответа, он с ловкостью старого сердечника прощупал пульс и побежал к телефонной будке. Из больницы Сёма вышел совсем седым. Где витала его душа, к каким тайнам успела прикоснуться, в какие бездны заглянуть никто не знает. Он развёлся с Сагит, порвал старые связи и, неожиданно для всех, переехал жить в ешиву. - Ход конём, - рассудили многоопытные родственники. - Лучше таскать груз заповедей, чем поддон с кирпичами. Идиёт, идиёт, а свою пользу знает! - Ещё один паразит, - постановил Лазарь. - Впрочем, он всегда норовил на дармовщинку. - Самые злые критики выходят из неудавшихся писателей, решила журналистская компания Вики. - Вот выучится Сёма на раввина и будет нас, многогрешных, учить уму-разуму. Со всей беспощадностью неофита. Мама несколько дней плакала и рылась в семейном альбоме. Отыскав пожелтевшую фотографию сурового старика в высокой чёрной ермолке, она успокоилась. - Сёмин прадедушка был старостой синагоги, - сказала она папе. - Может, это у него фамильное... И лишь Овадия, узнав о безрассудном поступке бывшего зятя, уважительно покачал головой. Учение у Сёмы не пошло. На уроках он моментально засыпал, а разобрать лист Талмуда было для него непосильной задачей. Через полгода он сдался и устроился на работу в той же ешиве. Сёма моет полы, чистит кастрюли, сдаёт в стирку бельё. От брачных предложений он отказывается наотрез; женщины его больше не интересуют. Живёт он в маленькой комнатке подвального типа на первом этаже ешивы. Все заработанные деньги Сёма тратит на ешиботников, покупает им лакомства, чтобы лучше учились, новые галстуки, носовые платки. Он по-прежнему посещает уроки и по-прежнему засыпает после второй фразы преподавателя. На вопросы любопытных Сёма отвечает: - Душа..., душа слышит... Ешиботники за глаза называют его праведником и перед экзаменами приходят просить благословения. - Какое ещё благословение, - ворчит Сёма, - учиться нужно как следует... Прошлое словно стёрлось из его памяти. Иногда ему кажется, будто он родился и вырос здесь, в цокольном этаже ешивы. Плавное течение дней перемежают спокойные ночи; большой мир, наполненный опасностями и соблазнами, бушует снаружи, не в силах прорвать старые, толстые стены. Во сне Сёму навещают давно умершие раввины в шелковых сюртуках и шапках из лисьего меха. Они присаживаются на краешек кровати и, раскачиваясь, толкуют о заповеди "Не убий". Перед самым рассветом Сёма просыпается и долго лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Страшная гостья больше не приходит, он наконец обрёл то, что безуспешно искал под хупой и в объятиях Виктории. И лишь когда зимние тучи закрывают небо над Бней-Браком, а в его каморке становится темно, как подвале, Сёма подходит к клетке с попугаем и перебирает прутья холодными пальцами.