- При этом слово "воры" он произнес точь-в-точь как Чугаретти, с ударением на последнем слоге.
Петр Житов вопросительно поднял бровь:
- У нас воры? Где у нас воры?
- В колхозе. Я вот только что по Синельге проехал - кто-то в колхозные сена к нам залез.
Лукашину нелегко дались эти слова, ибо он знал, не хуже своей жены знал, что колхозники на дальних сенокосах всегда подкашивают для себя. И так делается во всех колхозах. Но раз уж замахнулся - бей. И он закончил:
- Чуть ли не под каждой елью стожок!
Петр Житов - совсем не похоже на него - как-то неуверенно поглядел на своих притихших мальчиков, как он часто называл своих работяг, затем примирительно сказал:
- Что-то путаешь, товарищ Лукашин. Кто полезет в колхозные сена...
Мстительная, прямо-таки головокружительная радость охватила Лукашина настала его пора торжествовать. Хватит, помотали они ему нервы, посмотрим, какие нервы у вас.
Он поднял высоко голову, сказал:
- Ничего не путаю, товарищ Житов. На днях пошлем специальную комиссию.
Сзади, за спиной Лукашина, громко всхрапывал, булькая горлом, вконец упившийся Ефимко - всегда одним у него кончается, - и Лукашин не к его храпу прислушивался вдруг каким-то обострившимся в эту минуту слухом. Он прислушивался к реке, к ее спокойным, затихающим всплескам внизу, за увалом, кажется, хороший день будет завтра, - прислушивался к ровному гудению костра, на который караульщик только что бросил несколько жарких сосновых полешек, и еще он прислушивался к шагам на лугу. Кто-то скорее всего жена одного из этих мужиков - шел сюда. И мысленно он уже представлял себе, какой сейчас концерт у них начнется, - крепко выдают бабы своим мужьям за эти выпивки на берегу. Потому что иной раз мужиков так закрутит, что не то чтобы домой какой рубль принести, а еще в долг залезают.
Из-за штабеля мешков с мукой вышла Анфиса.
3
Лукашин понимал, зачем притащилась его благоверная: ради него. Ради того, чтобы он не наломал дров, не разругался совсем с мужиками. И вообще, все эти пять лет, что они живут вместе, он только и слышит дома: "Иван, полегче? Иван, потише! Иван, не наступай, бога ради, на больные мозоли людям..."
Но дома - пускай: жена. Да еще и жена неглупая - сама сколько лет колхозом правила. Но она ведь и на людях стала наставлять его.
В прошлом году он застукал на молотилке двух баб - в валенки жита насыпали. ЧП. По существу, под суд надо отдавать, а она, только начал он их пушить, тут как тут со своей заступой: "Давай дак, председатель, зерно не солома. Большую ли ему щель надо, чтобы закатиться". В общем, подсказала бабам, как вывернуться, а его самого просто в дураках оставила.
То же самое в этом году. Пустяк, конечно, - рукавица семян, которую Клавдия Лобанова отсыпала на поле во время сева. Но ведь не прижать как следует Клавдию - весь колхоз растащат! Не дала. Запричитала насчет голодных ребятишек - вой кругом поднялся. "Да пойми ты раз навсегда, - втолковывал он ей дома, - в какое ты меня положение ставишь! Ведь я в глазах колхозников зверем выгляжу - этого тебе надо?" - "Что ты, что ты, Иван! Да я ни в жисть больше ничего не скажу".
И вот пожалуйста - явилась. С приветливой улыбочкой - никаких свар там, где я, - а чтобы он не мог придраться к ней, на руке короб с бельем. Полоскать иду.
И именно эта-то неуклюжая хитрость - нитками же белыми шита! - больше всего и взбесила его сейчас. Так взбесила, что в кармане ватника карандаш попался - в куски изломал. Ну а для житовской шараги ее приход - праздник. Все вскочили разом на ноги, заорали:
- Анфиса, Анфиса Петровна!.. - Как будто для них и человека дороже ее на всем свете нету.
Петр Житов - тот еще артист! - широким, просто-таки княжеским жестом указал на ящики справа от себя: любой выбирай.