Дорогие читатели, отправимся-ка вместе со мной вниз по Хугли* и попытаемся вникнуть в жизнь лоцманов, этих странных людей, которые знают о существовании суши только потому, что им приходится видеть ее с середины реки.
- Вот и застряли ниже северной подводной гряды. Под килем шесть дюймов. И это при юго-западном муссоне! Наверное, только на небесах знали, куда я иду... - гудел чей-то бас.
- Чего вы хотите? - вторил другой. - Затмевающиеся огни* там не годятся. Дайте мне красный с двумя проблесками, хотя бы на внешней отмели. В мире нет реки хуже, чем Хугли. В прошлом году мористее Нижнего Гаспера...
- Подумать только, как обращается с вами правительство!..
В конце концов лоцман с Хугли всего-навсего человек. При исполнении служебных обязанностей он волен говорить хоть по-гречески, но когда дело доходит до критики правительства, ругает его так основательно, словно он гражданское лицо, не связанное контрактом. У лоцмана нелегкая жизнь, зато он знает много занимательных историй и, коли с ним обращаются уважительно, может поделиться некоторыми из них.
Если лоцман прослужил на реке "щенком" лет шесть, остался в живых и не износился, то, полагаю, он зарабатывает до пятидесяти рупий, гоняя по речным плёсам двухтысячетонные суда с сотнями пассажиров. Но вот он перелезает через борт, унося ваши последние любовные послания, и бродит на своем буксирчике в устье, пока не встретит другой пароход, чтобы ввести его в реку. Для утешения лоцману требуется не слишком много.
Где-то в открытом море несколько дней спустя.
Я решил не писать. Не могу, оттого что меня неумолимо клонит ко сну. Меня обуяла великолепная лень. Журналистика - плутовство. То же самое литература и искусство. Индия скрылась из виду еще вчера, и двухмачтовое лоцманское суденышко, качавшееся у Сэндхеда, уносило мое прощальное письмо в тюрьму, которую я покинул. Мы достигли границы синей воды (растопленные сапфиры), и легкий бриз колышет парусину тента. Утром заметили трех летающих рыбок. Чай на chotahazri* не слишком хорош, зато капитан превосходен. Устраивает вас такой бюджет новостей или же сообщить вам по секрету о профессоре* и буссоли? Позже вы еще не раз услышите о нем, если, конечно, я вновь возьмусь за перо. В Индии профессор работал по девять часов в сутки, а сегодня в полдень проявил отрешенный интерес к циклонам и прочему. Он даже подумывал спуститься в каюту, чтобы принести буссоль и некую книгу по метеорологии, двинулся было с места, но, вспомнив о выпивке, заколебался.
- Буссоль лежит в ящике, - сказал он сонным голосом, - и все дело в том, что придется вытаскивать ящик из-под койки. Если хорошенько подумать - овчинка выделки не стоит.
Затем он принялся слоняться по палубе, а сейчас, полагаю, крепко спит. В его голосе не слышалось ни малейших угрызений совести.
Я хотел упрекнуть его, но язык не повиновался мне. Я чувствовал себя еще более виноватым.
- Профессор, - молвил я, - в Аллахабаде* выходит глупая газетенка под названием "Пионер"*. Предположим, нужно написать туда статью... Написать собственными руками! Ты когда-нибудь слышал что-нибудь более нелепое?..
- Интересно, пойдет ли ангостурская горькая с виски? - откликнулся профессор, поигрывая бутылкой.
Индии и дневной газеты "Пионер" не существовало. Это был дурной сон. Единственно реальные вещи в мире - кристально чистое море, добела вымытая палуба, мягкие ковры, жгучее солнце, соленый воздух и безмерная, тягучая лень.
Глава II
Река Сгинувших душ и золотая тайна, покоящаяся на ее берегу; зло Иордана;
глава рассказывает, как можно пойти в пагоду Шви-Дагон* и ничего неувидеть, а затем отправиться в клуб "Пегу" и чего только не наслышаться;
диссертация на тему о смешанных напитках
Я - часть всего, что встретил на пути,
Но опыт наш - лишь призрачная арка
Над миром неизведанных дорог,
Что отступает вдаль п