Всего за 349 руб. Купить полную версию
Тут, пожалуй, ответ на вопрос: зачем писать пьесы?
4. По вопросу о способах писания пьес
Существуют два способа писания пьес: старый добрый классический (с соблюдением единства времени, места и действия!) и сравнительно поздний, монтажный, что ли, «квадратно-гнездовой» (когда из мозаики эпизодов, происходящих в разное время и в разных местах, в результате, у зрителя складывается как бы цельное впечатление).
«Царь Эдип», для примера, является непревзойденным образцом классического триединства, а «Гамлет» полного его отрицания.
Другими словами, Софокл рассказывал историю Эдипа в едином спрессованном времени, а Шекспир Гамлета в подвижном, «киношном», «скачущем». И время у него другое, и, соответственно, другой счет на события. Предполагающий частую смену мест действия.
Софокл, в моем понимании, возглавляет список «чистых», «беспримесных» писателей для театра, произведения которых сильно теряют свое очарование вне сценического применения. Шекспир мыслил монтажом почему он мне ближе в кино.
Опять же, закона не существует, и писатели пользуются тем или другим способом изложения (читай, течением времени!), в зависимости от поставленной цели: то ли глубинно исследовать фрагмент жизни, либо ее целиком обозреть, по возможности, во всем многообразии. Вряд ли кто-нибудь скажет, как правильней наблюдать за бурлением реки жизни с высокого берега, то ли бегая вдоль нее по течению?..
Скажем так, «постояв и побегав», я скоро сообразил, как пишется легче, и выбрал как потруднее. Монтаж смысловых инсталляций, по опыту, требует меньших усилий и времени. На мой взгляд, труднее включиться в историю и уже из нее не выключаться.
Отчего-то «монтажный театр» во мне вызывает меньше участия. Кажется, больше «смотрю» головой, нежели сердцем. Теряю доверие к актеру, наблюдая, как он то и дело переключается из одного состояния в другое
5. Кто и как про что пишет!
Сколько мог наблюдать, писатели в живой природе встречаются трех типов: лакеи, схимники и рыбаки.
У писателя-лакея задача по жизни номер один обслужить посетителя так, чтобы тот им остался доволен.
Клиент, полагает лакей, всегда прав (даже в случае, когда не прав!), и клиенту не стоит перечить. Бедолагу капризного проще обнять, приласкать, облизать и задобрить. Не позволить задуматься или всплакнуть. Рассерчать и уйти, хлопнув дверью. Не дай Бог, на чай» не подаст
Потому лакей тащит на стол исключительно блюда известного качества и приготовленные по старым испытанным рецептам. Где всего в меру соли-смысла, перца-реприз и прочих сценических специй.
Писатель-лакей живет сегодняшним днем и сегодня живет, как правило, сытно. Редко рискует и мало помышляет о дне завтрашнем. Будет день для него будет пища. Точно знает не пропадет. Ибо всегда легко обнаружит театр с девизом, начертанным на знаменах: «Чего изволите?»
Вообще, в «угодить», разобраться, постыдного нет. Этимологически произошло от слова: «годно». Читай «совершить хорошее для кого-либо». Толково и честно поведать историю жизни. Другими словами представить духовный продукт, «съедобный» для всякого зрителя. Вот только в искусстве, по счастью, для всякого не получается
На другом, противоположном от писателя-лакея полюсе утвердился писатель-схимник. Которому вообще нет дела до вкусов и мнений зрителя, режиссеров с актерами, прочих служителей общепринятого театра с его косным трехмерным пространством. Подобно орлу, чурается стаи и летает высоко. Куда важнее ему обнаружить свой удивительный мир и свой способ существования в оном. Своих героев, свои идеи и свое изложение. Свой театр. Нечто, не бывшее прежде
Да, конечно же, он одинок, не ухожен, безбытен, редко сыт, бежит от толпы и держится особняком но зато глаза у него горят живым огнем и ему интересно жить. И пусть мне покажут, что в мире важнее интересной жизни и горящих глаз?..
Самых смышленых из лакеев можно сравнить с грифами, что кружат чуть поодаль от орла, терпеливо дожидаясь, покуда тот растерзает добычу, насытится и улетит, и скопом потом на останках жируют.
Невозможно перечислить, сколько великих и всяких поэтов двадцатого века воспользовалось открытиями Велемира Хлебникова. При том, что прочесть, понять и полюбить его прозу или стихи удавалось не многим. «Был он, коротко говоря, наибольшим мировым поэтом двадцатого века!», написал друживший с ним Роман Якобсон, выдающийся исследователь русского авангарда.