Всего за 1039.9 руб. Купить полную версию
4 Квартал на левом берегу Сены, в послевоенные годы стал центром интеллектуальной и культурной жизни Парижа; художники, писатели, кинематографисты, журналисты, в частности, собирались в кафе Les deux Magots, Cafe de Flore или брассери Lipp.
5 Ср. во франкоязычной кн. Эренбурга «Глазами советского писателя» (1934): «Сюрреалисты прилежно проедают кто наследство, а кто приданое жены Наименее лукавые признаются, что их программа целовать девушек. Сюрреалисты похитрее понимают, что с этим далеко не уедешь. Девушки для них соглашательство и оппортунизм. Они выдвигают другую программу: онанизм, педерастию, фетишизм, эксгибиционизм, даже скотоложство. Но в Париже и этим трудно кого-либо удивить. Тогда на помощь приходит плохо понятый Фрейд, и обычные извращения покрываются покровом непонятности. Чем глупее тем лучше» (см.: Эренбург И.Г. Хроника ваших дней: Сб. очерков. М.: Сов. писатель, 1935. С. 131132).
6 См.: Сюрреализм: Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней Сост. и предисл. Ги Жирара; общ. ред. пер. С. Дубина. М.: Гилея, 2018. С. 8799.
Клавесин Дидро
Андре Бретону и Полю Элюару
Ленин уже во вступлении к «Материализму и эмпириокритицизму» заключает: «Дидро вплотную подходит к взгляду современного материализма что недостаточно одних доводов и силлогизмов для опровержения идеализма, что не в теоретических аргументах тут дело»1. Всегда аргументируя сказанное, в данном случае Ленин обширно цитирует «Разговор Даламбера с Дидро».
Что ж, обратимся к первоисточнику и мы: «Предположите, что клавесин обладает способностью ощущения и памятью, и скажите, разве бы он не стал тогда сам повторять тех арий, которые вы исполняли бы на его клавишах? Наши чувства клавиши, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто сами по себе ударяют»2.
Прежде всего следует отметить, что в этом сравнении а остановился наставник энциклопедистов именно на клавесине символ в кои-то веки не подвёл человека. Более того, человек сумел этот символ реабилитировать: то есть с инструмента, роль которого обычно сводилась к мечтательным фиоритурам, наконец-то стёрта вся патина пассеистской живописности. Вычурная лепнина, облупившийся лак мартен, музыка при свечах, аристократические пейзажи в лунном свете, Трианон и три ступеньки розового мрамора3, фишю и овчарня Марии-Антуанетты, «мур-мур, лапка моя»4 и «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные», радость жизни и прочая чепуха, от гниющего в своих атласах Людовика XV до увальня графа дАртуа, от Помпадур затянутой в корсет чахоточной аккуратистки до мадам Дюбарри (урождённой всего-то Жанной Бекю5), от любого дворянчика, ещё смердящего навозом, до князя де Линя6, первого из великих европейцев; все те люди и вещи, что обрели бессмертие в омерзительно утончённых воспоминаниях современников: маркизы, придворные аббаты, субретки и шевалье, Камарго7 и ей подобные, всевозможные безделушки, банальности, галантные (или не очень) празднества8, бесконечная дешёвка, кадрили и котильоны на восхитительно гладкой поверхности клавесина Дидро они не оставили ни пятнышка. Напротив: всей своей строгой и безупречной массой, которую донёс до нас Ленин, он попирает отвратительные менуэтишки из воспоминаний Верлена. Его сияние пробивается сквозь непроглядный грим символяг. Писатель создаёт метафору, но здесь метафора не скрывает, а освещает своего автора. Рассеиваются облака шарлатанских снадобий и пыли в глаза, и можно наконец вдохнуть полной грудью. Однако не стоит и ликовать на манер критиков в поисках хлёсткой развязки искали-де писателя, а нашли человека.
Оставим эту формулировку досужим стряпунам, кухарям, разносчикам и потребителям слоёного Пирога Писанины, коммунальной печкой для которого она и является.
I. О гуманизме
Homo sum, говорил Теренций, et nil humani a me alie-num puto9.
В награду за такую максиму церковь причислила ловкого виршеплёта к лику блаженных, и в католических святцах он стал святым Терентием10: Homo sum Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо.
Посмертная слава первопроходца и даже чуть ли не протоевангелиста, которую обеспечила своему создателю эта реплика, лишний раз доказывает помутняющую сознания взаимную тягу Церкви и интеллигенции, которые в области психологии ищут откровений лишь в самых избитых общих местах.