В повести "Стена" изображен как бы второй акт той же драмы: ловкий подрядчик Бынин уже скупил векселя в лоск разорившегося барина Тавруева. В ряде произведений -- "Распад", "Стена", "Росстани", "Забавное приключение" (1916) -- Шмелев показывает все фазы превращения вчерашнего простецкого крестьянина в капиталиста нового типа.
В "Забавном приключении" писатель уже отобразил не только силу рвущихся к власти новых дельцов, но -- что очень принципиально -- и недолговечность, шаткость их царствования.
Беспрерывно сыплющий новыми заказами телефон, шестидесятисильный "фиат" у подъезда собственного особняка, дорогая любовница, стотысячные обороты, "компактный дорожный завтрак" от Елисеева, почтительно козыряющий городовой -- рассказ о воротиле Карасеве (не сынок ли это "патриархального" богатея Карасева в "Человеке из ресторана"?) начинается так, словно вот он -- новый хозяин России, который поведет ее дальше стремительным промышленным "американским" путем. Но, когда, выехав из Москвы, "фиат" застревает в бескрайней русской глухомани, обнаруживается непрочность, мнимость карасевского могущества, бессмысленность его деловой, стяжательской гонки, возникают грозные символы народной ненависти к богатеям.
Это уже не бессильный протест Уклейкина, а предвестие новой революции, которая сметет Карасевых. Солдат, пришедший с войны с крестом и со "сгнившими" почками, и мужики сулят всесильному заводчику, трясущемуся под дулом ружья, скорую расплату: "Смерти-то и ты боишься! Надоть... она ноне хо-дит... Привыкать надоть, приготовляться... всем она достигнет... кому предел". В их горячих речах чудится уже облик надвигающейся новой России, которую очень скоро один из советских писателей назовет -- "кровью умытая"...
Февральскую революцию 1917 года Шмелев встретил восторженно. Он совершает ряд поездок по России, выступает на собраниях и митингах. Особенно взволновала его встреча с политкаторжанами, возвращавшимися из Сибири. "Революционеры-каторжане,-- с гордостью и изумлением писал Шмелев сыну Сергею, прапорщику артиллерии, в действующую армию,-- оказывается, очень меня любят как писателя, и я, хотя и отклонял от себя почетное слово -товарищ, но они мне на митингах заявили, что я -- "ихний" и я их товарищ. Я был с ними на каторге и в неволе,-- они меня читали, я облегчал им страдания" [Письмо от 17 апреля 1917 г. Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина (ГБЛ)].
Однако взгляды Шмелева ограничивались рамками "уме- ренного" демократизма. Он не верил в возможность скорых и радикальных преобразований в России. "Глубокая социальная и политическая перестройка сразу вообще немыслима даже в культурнейших странах,-- утверждал он в письме к сыну от 30 июля 1917 года,-- в нашей же и подавно. Некультурный, темный вовсе народ наш не может воспринять идею переустройства даже приблизительно" '. Но он любил свой народ и сына наставлял: "Думаю, что много хорошего и даже чудесного сумеешь увидеть в русском человеке и полюбить его, видавшего так мало, счастливой доли. Закрой глаза на его отрицательное (в ком его нет?), сумей извинить его, зная историю и теснины жизни. Сумей оценить положительное" [Отдел рукописей ГБЛ. Там же]. I
Октябрь Шмелев не принял. Отход писателя от общественной деятельности, его растерянность, неприятие происходящего -- все это сказалось на его творчестве 1918--1922 годов. В ноябре 1918 года в Алуште Шмелев пишет повесть "Неупиваемая Чаша", которая позднее своей "чистотою и грустью красоты" вызвала восторженный отклик Томаса Манна (письмо Шмелеву от 26 мая 1926 года). Грустный рассказ о жизни или, скорее, о житии Ильи Шаронова, сына дворового маляра Терешки и тягловой Луши Тихой, напоен и в самом деле подлинной поэзией, проникнут глубоким сочувствием к крепостному живописцу.