Всего за 850 руб. Купить полную версию
Однородность, продвигаемая националистами, не всегда имела ту очевидность, как это представляли их собственные повествования[37]. Долгое время и историография также находилась под влиянием интерпретации внутренней динамики империи Габсбургов исключительно через ключ национального прочтения: монолитные этнолингвистические группы якобы боролись друг с другом и еще более с центральным правительством, вплоть до неизбежного рождения однородных национальных государств после Первой мировой войны. На самом деле, речь идет о территориях с очень отличными друг от друга историями и характеристиками, где продолжали сосуществовать множественные и многогранные идентичности, формы «национального гермафродитизма»[38], которые, например, обуславливали тот факт, что житель Богемии мог чувствовать себя чехом, но также и австрийцем, и славянином, и, наконец, богемцем, то есть полноценным гражданином двуязычной территории. Намного реальнее, чем некая нация, ожидавшая из своего кокона превращения в государство, являлся собственно национализм, способный изобрести эту нацию, избирательно опираясь на более или менее отдаленное прошлое. Суть в том, что в центре, как и на периферии, нараставшая в Австро-Венгрии политическая напряженность принимала вид национальной конфронтации, ставшей стержнем всех местных политико-институциональных кризисов на рубеже XIXXX вв.
Возможно, наиболее ярким примером является Богемия, потрясаемая неизлечимым национальным конфликтом, который имел серьезные последствия для общей стабильности имперских институтов. В Богемии и Моравии на две трети населения, говорившего на чешском языке, приходилась треть говоривших на доминирующем в империи немецком, и округи с чешским большинством перемежались с округами с немецким большинством. Чехи, переживавшие экономический и социальный рост, утверждали, что по историческим причинам их язык должен стать единственным официальным языком на всей территории, немцы же просили предоставить такой статус доминирующему языку в каждом отдельном округе. В таком сложном контексте в апреле 1897 г. премьер-министр граф Казимир Бадени представил парламенту Вены два постановления, регулирующих использование языка в государственной администрации Богемии и Моравии и признававшие статус официального языка также и за чешским языком[39]. Это подразумевало обязанность государственных должностных лиц знать оба языка и правильно использовать их в отношениях с населением и другими ведомствами. В случае, если служащие не смогли бы общаться и на чешском и немецком языках спустя три года, они лишились бы должностей. Постановления Бадени могли бы взять на себя роль модели разрешения конфликтов для всех регионов империи, где сосуществовали народы, говорившие на разных языках. Однако он недооценил упрямство германского национализма, который, будучи не менее агрессивным, чем другие, посчитал проект о языках как карательный по отношению к немцам. Если немецкий язык, lingua franca (язык-посредник) империи, был хорошо известен чешским чиновникам, то этого нельзя было сказать о чешском языке для немцев, считавшим его языком низшим, имевшим местное значение и ограниченное использование. Для немецких националистов предложение учиться чешскому являлось провокацией оспариванием их национального, лингвистического и культурного превосходства.
Результатом стал резкий парламентский обструкционизм, попытка правительства умиротворить националистов путем внесения поправок в постановления, дальнейшее ужесточение партийных позиций, столкновения в присутственных местах и на площадях разных городов, включая Вену. Эпилог оказался драматичным, с полицейским рейдом в парламент против двух десятков депутатов, насильно оттуда изгнанных[40]. «Гнусным и пугающим» был спектакль, который увидел Марк Твен, исключительный зритель тех событий из галереи для публики: десятки полицейских хватали «неприкосновенные личности представителей нации, грубо волоча их за собой вниз по ступенькам и выставляя за дверь»[41]. Не менее устрашающим является отчет, представленный депутатом от Трентино Энрико Кончи, красочно описавшим парламентские столкновения с метанием стульев, драками и даже угрозами с ножом[42].
Бадени был вынужден уйти в отставку, его постановления были отозваны, лингвистическая проблема осталась нерешенной, а парламент прекратил работу. Оппозиционный обструкционизм помешал нормальному функционированию верхов, и с того момента вплоть до распада империи законодательная ее деятельность могла разворачиваться только через систематическое обращение к срочному изданию очередных указов. Австро-Венгрия не смогла приспособить свою политико-институциональную структуру к национальному плюрализму, обрекая парламентские институты на паралич[43].