Это была, пожалуй, самая трудная дорога в моей жизни, хотя мне надо было лишь выйти в прихожую и подняться на четырнадцать ступенек по лестнице.
Тихо вошел и увидел ее, худенькую и повзрослевшую. Она поразила меня своим видом, может быть, потому, что у нее уже не было отца. Старика Гольдберга, у которого был самый длинный нос во всем городе (и мальчишки за это его дразнили "килевым") и который неприлично громко хохотал на улице.
Эмилька молча посмотрела на меня, точно никогда ранее не встречала.
"Здравствуй", - сказал я.
Эмилька не ответила.
"Что ты молчишь?"
"Испугалась я... Отвыкла от людей".
"Ты давно здесь?"
"Месяц. А ты на меня не донесешь?"
"Дура!.. Я не хотел тебя обидеть... Но просто ты сказала глупость".
"Я не обиделась. Мне страшно, поэтому. И папу я давно не видела".
"Хочешь, я буду приходить к тебе каждый день?"
"Хочу. Когда немцы пришли к нам, отец выпустил меня через черный ход и приказал бежать к Марте. Я не хотела оставлять его одного, он такой несдержанный, но он заставил меня уйти... Как ему без меня?.. Кто его прячет?.. Марта говорит, надежные люди".
"Раз Марта говорит, значит, надежные..."
Оркестр перестал играть, и все стали расходиться. Я решил уйти, пока меня никто не перехватил. Я видел, что Таня и Юстик по-прежнему стояли рядом. Голова Юстика торчала над Таней, а уши у него были красные. Значит, он волновался. Я отступил, смешался с толпой и, не заходя домой, мельком скользнул по чердачному окну и быстро покинул городскую площадь.
Сейчас я был на той же улице, по которой когда-то шел следом за Эмилькой после школьного вечера. Платье у нее было розовое, и поэтому я видел ее в темноте. Так я и проводил ее до самого дома и не решился подойти.
"Это ты мне прислал записку на вечере?"
"Нет..."
"Можно, я провожу тебя? Твой неизвестный друг". А я думала, что ты мой "неизвестный друг".
"Тебе здесь не скучно?"
"Я часто смотрю в окно. Вся площадь как на ладони. Иногда я даже вижу знакомых. Куда хотят, туда и идут, не то что я. Я им что-нибудь говорю, потом помашу рукой, и мне веселее. А вчера я видела тебя... Ты правда будешь ходить ко мне?"
"Правда".
"А почему ты после вечера шел за мной, если ты не мой "неизвестный друг"?"
"Я шел домой".
"В противоположную сторону? - засмеялась Эмилька, но спохватилась и испуганно прикрыла рот рукой. Кивнула на книгу, в которой прислала записку: - Это моя любимая книга... Мы с отцом ее часто читали. Я - за Джульетту, он - за остальных. А тебе она нравится?"
"Я не читал. Дядя говорит, рано".
"Джульетте - четырнадцать, Ромео - пятнадцать. А тебе рано! Может быть, ты тоже будешь священником и тебе нельзя влюбляться?"
"Я не буду священником".
"А ты был влюблен? В кого-нибудь в нашем классе? Почему ты не отвечаешь?.. Хочешь, я тебя научу танцевать? Ты на вечере отдавил мне все ноги".
Я вспомнил, как две маленькие фигурки, нелепые в то время в хаосе войны и смерти, два подростка, вдруг стали танцевать.
Она приказала, чтобы я обнял ее за талию, я выполнил ее приказ, но у меня в руках почему-то осталась книга. Она выхватила книгу и бросила на стол. От волнения мне стало так жарко и стыдно, что у меня взмокли ладони. А ее рука казалась перышком, и вся она была такая тоненькая, что было страшно. Я даже чувствовал под своей рукой костяшки ее позвоночника.
Как это все могло исчезнуть?
Мы ведь танцевали. И она напевала что-то и смеялась. Это ведь мы зацепились за ящик и упали.
"Что уставился?"
"Ничего".
"Вот услышит твой дядя... и прогонит меня".
"Почему?"
"Потому что я еврейка".
"Он не такой. Не веришь?.. Он знаешь, кого спрятал? Пятрас совсем никакой мне не брат... Если бы ты его увидела... Он Телешов!"
"Леня?!"
Кто-то нагнал меня и пошел рядом. Поднял глаза: это был Лайнис.
Некоторое время мы молчали, но думали, конечно, об одном и том же. Я никак не мог отвязаться от мысли, что он знает что-то такое, чего не знаю я.