Она прожила с дедушкой двадцать пять лет одной жизнью, так бабушка мне говорила, и не проходит дня, чтобы она его не вспомнила. Бабушка собиралась ехать вместе с нами, но в последний день передумала, сказала, что поедет сюда после, одна".
- Сейчас, - сказал вдруг Бачулис и сел. - Когда вы пришли, ты был без сознания, и он спросил воды. Сам он и его товарищ были в гражданских пиджаках, но в военных брюках и сапогах. Я принес воды, и он тебя напоил. Он тебя успокаивал, став около дивана на колени, говорил, чтобы ты не пугался, рана неопасная. Потом отдал мне стакан, встал с трудом. Теперь я понимаю, он тогда уже знал, что ему отсюда не выбраться. Но страха в нем не было. Второй военный попросил у меня воды и с жадностью стал нить. И я подумал, что твой отец тоже хочет пить, и предложил ему воды. Он отказался. Его, конечно, мучила жажда, но все это для него уже не имело значения. Другая задача владела им - как спасти тебя, и он хотел успеть это сделать в короткие минуты, еще отпущенные ему.
Он сказал, что у нас была открыта дверь и поэтому вы вошли. Дядя ответил, что мы никогда не закрываем дверей. Он не обратил внимания на его слова и попросил дядю спрятать тебя. И тогда дядя сказал ему, что мы не участвуем в войне. Он впервые поднял глаза, внимательно посмотрел на дядю и спросил: "Кто это мы"? Дядя ответил: "Я и мой племянник". Он постоял, что-то обдумывая, выглянул в окно, потом быстро, насколько мог, хромая, подошел к дивану и поднял тебя. Теперь мы уже не существовали для него, он торопился, надеялся, видно, еще где-нибудь тебя спрятать.
Дядя всегда внушал мне, что помогать людям в несчастье святое дело, и я знал, что для него это не пустые слова. И я напомнил ему об этом. Дядя смутился. Твой отец услыхал мои слова, повернулся от дверей и сказал: "У него по литовскому пятерка".
Я лежала сжавшись в комочек и слушала рассказ Бачулиса. Иногда мне казалось: стоит резко оглянуться, и вместо Бачулиса, Дали и папы я увижу... дедушку с мальчишкой на руках. Особенно меня как-то поразили его слова про пятерку по литовскому.
- Дядя спросил у него, - продолжал Бачулис, - что ты будешь делать, если красные не вернутся. Он сначала положил тебя на диван, потом только ответил дяде, что они вернутся. "А если, - настаивал дядя. - Вы ведь разбиты..." Когда он тебя поцеловал, ты понял, что он уходит, и испугался, вцепился ему в рукав. Не хотел его отпускать, просил, чтобы они взяли тебя с собой. Он сказал, чтобы ты перестал дрожать. Резко так, возмущенно. Дядя заступился за тебя. А он ответил, что ты не знаешь сам себя и потому боишься. Повернулся к тебе и добавил: "Помни о главном - для чего ты живешь на земле - и тогда не будешь бояться. А мы вернемся". И ушел.
Бачулис замолчал. В комнате наступила тишина. Было слышно, как Даля тяжело вздохнула, потом папа закашлялся. Часы проворчали и ударили два раза.
- Как поздно, - сказала Даля. - Стоит ли дальше рассказывать? Мы устали, а ночью все кажется еще страшнее.
- Страшнее, чем было, уже не будет, - ответил папа.
- Тем более, - сказала Даля. - Только мучаем себя. Миколас, пойдем.
- Да, да, - из темноты отозвался Бачулис - Спокойной ночи.
И тут я не выдержала и выдала себя, даже не поняла, как это у меня выскочило, но, прежде чем Бачулис и Даля подошли к двери, я успела крикнуть:
- А как же е г о поймали?
- Ну вот! - сказала Даля. - Я так и знала, что вы ее разбудите!
- Ничего, - сказал папа. - Она приехала сюда не спать.
- Вам виднее, она ваша дочь, - сказала Даля. - Но Юстику надо спать. Мы так шумим, что и его разбудим.
- Когда нам было по стольку лет, - ответил папа, - нам пришлось потруднее.
- Ну, знаете!.. - возмутилась Даля.
- Утром его взяли немцы, - проговорил Бачулис нехотя. - Кто-то его о п о з н а л.
- Опознали? - переспросила я. - Вот вам и детская игра в предателя.