Всего за 639 руб. Купить полную версию
ДС:Ты говорил, что Галтьери репрессировал человека, который тебе очень нравился, репрессировал какую-то партию.
ВЕ: Да, он всех поголовно репрессировал. И не он первый, те два генерала, что были до него, занимались тем же самым. Во всяком случае, за Фолклендскими островами очень следил. В особенности за приближением эскадры я отсчитывал дни, когда же, наконец, эта милая моему сердцу эскадра (смеются оба) достигнет берегов этих гнусных аргентинцев. И каждый день неистовствовал: ну что же они медлят?! Почему же они не начинают штурмовать Порт-Стэнли, Пуэ́рто Архенти́но[118]? И почему такие неудачи поначалу? Уже мои любимые израильтяне врываются в Бейрут, уже их танки под окнами президента Ливана Саркиса[119], а эти британцы все еще возятся в четырех километрах на подступах к Порт-Стэнли. Я параллельно следил за своими любимцами за Тель-Авивом и британской эскадрой.
ДС:Можно сказать, что тебе нравится Англия?
ВЕ: Англия очень нравится. Даже своими географическими очертаниями на карте. (Смеются.) Что-то в этом есть! Сравни хотя бы с дурацкими очертаниями Ирана, допустим. Или даже Бельгии Какая-то несуразность в самой конфигурации государства[120]. А Британия мне очень по сердцу, да и вообще британцы Британцы, если разве что только не в области музыки, так оказали уж слишком сильное на нас на всех воздействие. И уж к британцам-то, кто же равнодушен к ним?
(Вторая сторона кассеты.)
ВЕ: Ну так вот. Музыка, пожалуй, даже большее влияние оказала, чем и поэзия и проза. И многие почему-то находили в этом следы Но музыка не манеры XVIII века. Этой всеобщей одержимости вивáльдями, бáхами, генделя́ми, альбинóнями, чимарóзами, монтевéрдями, палестри́нами я не разделяю. А вот уже понемногу, начиная с позднего Бетховена, через Шопена, Шумана, Мендельсона
ДС:А Бах?
ВЕ: И к Баху совершенно равнодушен. Ни одна строчка Баха меня не трогала, ни единая[121]. Если уж любимцев называть, так Густав Малер, Ян Сибелиус, ну, в какой-то степени, Брукнер, Дмитрий Шостакович Из советских еще, когда попадет удачно под расположение духа, Прокофьев. Да иногда даже Кабалевский.
ДС:А Стравинский?
ВЕ: Ну и, конечно, Игорь Стравинский. Вот Игорь Стравинский тут не вписывается в картину, поскольку мне-то больше по вкусу музыка прочуйствованная, что сейчас почему-то кажется пошловатым. Но мне плевать, как кажется, я не боюсь быть старомодным. Главное неохлажденная игра в музыке. Поэтому не могу понять никаких ни куперенов, ни Рамо Понятнее мне только музыка, начиная с раннего романтизма.
ДС:А ты занимаешься только классикой?
ВЕ: Только. И поэтому из нынешних слушаю только тех, на ком обнаруживаю хоть малый след своих любимцев. Борис Чайковский или Альфред Шнитке из наших. А из западных когда-то очень любил в особенности раннего Мийо, Артюр Онеггер даже не так, а вот Дариус Мийо да, носился Со штучками Жана Кокто очень носился с «Быком на крыше» того же Мийо[122], с Пуленком А, да, Карл Орф, еще я забываю, Карл Орф. Вот это грешен, что забыл, такого человека забыть
ДС:А как ты считаешь Высоцкий, Окуджава
ВЕ: Высоцкий, Окуджава само собой. Это настолько каждодневная любовь к ним, что прямо об этом не говоришь. То есть настолько привычная любовь, как к ближним людям, без которых невозможно. То есть клясться в любви к ним не станешь, поскольку это излишне, как не делаешь это в применении к людям, без которых не обойтиться И меня очень радует, что и русские их любят. Любят, может, немножко с другой стороны и по другим причинам, но все равно любят. Мне радостно, когда в самых дурных квартирах все-таки иногда бывают проблески. Из окошка, например, хриплый голос Высоцкого И уже радостно на сердце, и не так черновато смотришь на русских, что-то еще в них теплится.
ДС:Я хотела узнать: ты читал фольклор?
ВЕ: То есть чей фольклор?
ДС:Русский фольклор или
ВЕ: Русский фольклор сам-то по себе, сказки эти, были особенно эти глупые былины терпеть не могу. Но вот русская песня вот что, пожалуй, даже сильнее всяких влияний стернов, Рабле, Гоголя, да и музыкальных, Малера Да и сильнее влияний всяких цветаевых, и фетов, и тютчевых, все-таки русская песня. Вот это, пожалуй, наититаничнейшее из влияний. «Об этом больно говорить», как говорил Томас Манн[123]. (Смеются.) То есть русская песня такая глубинная, основная, без всяких этих веселых примесей, без того, чем она стала вдруг к концу прошлого века, а уж тем более чем она стала нонче.