Разглядывая ссутулившуюся посреди комнаты фигуру молодой женщины (довольно крупная, определенно склонная к полноте и все же несколько плоская, с длинными руками и ногами), Мина довспоминала, что они действительно прежде встречались при более благоприятных для Олимпии, Липы, просто Липы, обстоятельствах.
Это теперь она выглядела осунувшейся и невыразимо уставшей, возможно, после горной дороги. Многие просто не выносят извилистых серпантинов вокруг первобытная красота и прозрачная бесконечность, а у них отвратительные спазмы в желудке. Мине стало непрошеную гостью жаль, и она предложила на первое время остановиться у них, ведь можно запереть межкомнатную дверь и пользоваться той, что с улицы. Хозяйка даст постельное белье, она славная, приносит свежие фрукты и булочки по утрам... Кстати, если Олимпия проголодалась, то можно сварить кофе, сама она по утрам ест только желтые фрукты, но в холодильнике всегда хранится какая-нибудь еда для мужа.
Европейский завтрак, который Липе подавали в поезде, скорей всего и впрямь был извергнут на дно пропасти: так жадно она накинулась на ветчину, сыр, масло. Она ела, ловко разрезая сдобные булочки пополам, быстро и аккуратно, как какая-нибудь обнищавшая старушка, тщательно размазывая масло, сверху клала ветчину и сыр, вытирала салфеткой рот и сразу тянулась за джемом и следующей булочкой. Мина уже два раза варила терпкий, дорогого сорта кофе на поблескивающей язычками белого пламени спиртовке, а гостья, состроив виноватую гримаску посвежевшим, порозовевшим лицом, просит еще чашечку. Мина снова пожалела, что не ушла пораньше на пляж вместе с Марком, он, наверное, завтракает беззаботно где-нибудь в кафе, а ей теперь стряхивай крошки и вытирай липкий джем с гобеленовой скатерти, а потом дожидайся полдня, пока Липа на новом месте устроится.
Пришла хозяйка, притворяясь - нарочно для постояльцев - старой и озабоченной. Конечно же, она ничего не имела против Олимпии, "главное, чтобы вы сами не обеспокоились". Проворная дама ничего другого ответить и не могла, это был ее кусок хлеба, от которого она понемногу отщипывала двум сыновьям и непутевой дочери, в сорок лет родившей еще и маленького неулыбчивого сына.
Мина, сполоснув кофейник, выключила воду, вытекавшую из крана громко и весело, с пузырьками, и прислушалась к голосам за прикрытой, но еще не запертой дверью, пытаясь определить, насколько проворно Липа развешивает свои немногочисленные пожитки и стоит ли ее подождать здесь или лучше пойти загорать на террасу. Застилая свежее белье и перетряхивая ковер, хозяйка с мрачным удовольствием рассказывала про гибель зятя: "Туда ему и дорога, нехорошо так говорить, но только ничего другого не остается, потому как сам к молоденькой полез".
Наконец словоохотливая домовладелица удалилась, театрально держась за поясницу и вполголоса что-то певуче приговаривая, так и не отыскав в просторных карманах передника второй ключ от двери, разъединяющей гостиную и комнату, в которой тихо, как вор, шуршала пакетами Олимпия.
- Не знаю, куда запропастился, может, ваш муж забрал его зачем-нибудь?
Еще одна отговорка. Все они, южные люди, таковы, божатся, что обязательно исправят, сделают, найдут, заранее зная, что обещанное неисполнимо и ключ украден вороватой сойкой, потом отрыт в грядке жадным до клубники младенцем и снова утерян на диком каменистом пляже, куда старшая сестра взяла его однажды и где его чуть не забили чайки, учившие птенцов летать. Хозяйка отлично знала или предполагала все это, когда протягивала Мине фальшивый ключ от не существующего ныне замка с наказом хоть этот-то не потерять. Разумеется, межкомнатную дверь необязательно запирать, вряд ли Марку придет в голову ею воспользоваться, хотя несколько раз он в этой комнате ночевал.